Уильям Марч – Дурная кровь (страница 10)

«Она совершила что-то нехорошее, – подумала Кристин, – что-то по-настоящему дурное, раз взяла на себя труд приласкаться ко мне».

И тут ей показалось, что Рода, словно впервые осознав, что обладает неким свойством, физическим или духовным, которое отличает ее от окружающих, попыталась скрыть эту разницу, подражая тому, что дорого другим людям. Но поскольку сердцу девочки была чужда всякая непосредственность, которая могла подсказать верное поведение, ей приходилось анализировать, сопоставлять и экспериментировать, осторожно прощупывая ценности и понятия своих образцов для подражания. Рода снова подошла к матери, выразительно причмокнула и поцеловала Кристин в губы, чего давно уже не делала по собственной воле. Затем сузила глаза, чуть запрокинула голову, будто посылая матери последний нежный взгляд, и спросила:

– Что ты мне дашь, если я подарю тебе корзину поцелуев?

Это была игра, в которую девочка иногда играла с отцом, и Кристин, прекрасно знавшая правила, испытала прилив нежности и жалости, обняла малышку и дала ожидаемый ответ:

– Я подарю тебе корзину объятий.

Позднее, наигравшись головоломкой, Рода достала роликовые коньки и сказала, что хочет пойти на площадку. Кристин разрешила, а вскоре, заслышав ворчливый грубый голос Лероя, подошла к окну кухни. Дворник брюзжал:

– С чего это вы поперлись кататься на роликах и развлекаться, когда труп вашего несчастного маленького одноклассника еще не просох после того, как его выловили из залива? По мне, так вы должны бы сидеть дома и заливаться слезами или стоять в церкви над свечкой в стеклянном синем подсвечнике.

Рода покосилась на него, но ничего не ответила. Она направилась в сторону парка и, остановившись перед тяжелой чугунной калиткой, начала открывать ее. Лерой же не оставил девочку в покое, а последовал за ней со словами:

– Если спросить меня, я скажу: вы даже не жалеете о том, что приключилось с бедным мальчуганом.

Рода, на мгновение выведенная из всегдашнего равновесия, покачала роликовыми коньками из стороны в сторону и возразила:

– С какой стати мне жалеть? Это же Клод Дейгл утонул, а не я.

Лерой покачал головой, криво усмехнулся и пошел прочь. Рабочий день близился к завершению, и дворник приступил к механическому выполнению тех мелких дел, которые требовалось закончить перед уходом домой. Слова ребенка до сих пор отдавались эхом у него в мозгу. Он подмел двор, затем убедился, что дверь в подвал надежно заперта, и все это время бубнил себе под нос, старательно подражая голосу девочки:

– «С какой стати мне жалеть? Это же Клод Дейгл утонул, а не я»!

Да уж, эта Рода и впрямь нечто! Ей наплевать на всех на свете, даже на свою смазливую мамашу! Малявка Рода – самая злая девчонка, какую он видел в жизни! И во многом напоминает его самого. Ей зубы не заговоришь, и ему тоже! Это уж точно – об заклад можно побиться…

Лерой жил на улице Генерала Джексона, в добрых двух милях от места работы, в некрашеном дощатом домишке, с женой Тельмой и тремя тощими плаксивыми детьми. Дом стоял на участке, находившемся чуть ниже уровня улицы, и во время дождя под его стенами разливалась лужа. Перед крыльцом Тельма разбила цветочные клумбы, окружив их бордюрчиком из воткнутых в землю пивных бутылок, но земля была слишком влажной, а большой сикомор и цветущий куст гибискуса за крыльцом слишком затеняли участок, так что ничего хорошего тут не могло вырасти.

В тот вечер перед ужином Лерой уселся с женой на крыльце, закинув ноги на шаткие перила, и сразу принялся рассказывать Тельме о гибели маленького Клода Дейгла, но та, прихлопнув москита и зевнув, отрезала:

– Не утруждай себя пересказом. Я уже слышала об этом по радио.

Затем, точно слова мужа напомнили ей кое о чем, а тишина была для нее невыносима, женщина ушла в дом и включила радио, выбрав одну из музыкальных передач, которые так любила. Когда она вернулась на крыльцо, Лерой пробурчал:

– Господи Иисусе, нельзя немного убавить громкость? Может мужчина в собственном доме отдохнуть в тишине?

– А мне нравится, – огрызнулась Тельма. – Я люблю громкую музыку.

Это была крупная бесцветная женщина с невыразительным лицом толстого младенца. Снова усевшись в кресло-качалку, она недовольно бросила:

– Прекрати плевать в петунии! Мне было непросто убедить их вырасти такими высокими. Хочется плевать – садись на ступени.

Ее супруг, ворча, направился к лестнице. Потом, запамятовав, что теперешняя его аудитория не из тех, на которые можно произвести впечатление рассуждениями о несправедливости, он буркнул:

– Давай, издевайся надо мной. Издевайся, унижай меня, как все остальные. Я привычный, могу и потерпеть. Понятное дело, я всего лишь бедный издольщик.

– Послушай, Лерой, – терпеливо проговорила Тельма, – мне небылицы не рассказывай, уж я-то тебя знаю. Ты в жизни не был издольщиком и даже никогда не жил в деревне, в отличие от меня. И папаша твой никакой не издольщик. Он, что тебе известно не хуже меня, был докером. И неплохую деньгу зашибал. И в доме у твоего отца никто не голодал и ни в чем не нуждался. Жаль, что ты не в него пошел.

– У меня не было возможностей чего-либо добиться! – рявкнул ее муж.

– Были у тебя возможности. Куча возможностей. Ты просто лодырь.

Тельма принялась вяло обмахиваться веером, оттягивая ворот платья. Потом, закинув ноги на перила, начала громогласно, перекрывая радио, распекать мужа за лень, вранье, неряшество и нежелание угождать тем, кто мог бы ему помочь. Хамские замашки Лероя и грубость по отношению к людям – самая глупая манера поведения, какую только можно усвоить. Неудивительно, что он вечно теряет работу. Она, к примеру, знакома кое с кем из жилого комплекса «Флорабель», кого Лерой постоянно оскорбляет, и эти люди совсем не такие, как он о них отзывается: скажем, миссис Бридлав – очень славная и приветливая женщина, да к тому же добросердечная. Вот если бы муж, вместо того чтобы все время браниться, начал выслуживаться перед жильцами; вот если бы…

Тут, неожиданно оборвав себя на полуслове, точно ей наскучили собственные нравоучения, Тельма спросила:

– Как насчет баночки пива, прежде чем я начну готовить ужин? – Она отправилась за пивом и вынесла его на крыльцо. Еще не стемнело; дети затеяли на заднем дворе игру, в которой, по-видимому, было не обойтись без непрестанных препираний и воплей. Их голоса перекрывали музыку, и Тельме опять пришлось идти в дом, чтобы сделать радио погромче.

– Господи Иисусе! – буркнул Лерой, допивая пиво. – Ну ни минуты покоя. Вот изловлю этих спиногрызов и задам им хорошую взбучку.

– Да не изловишь ты никого, – невозмутимо парировала Тельма. – Тебе их не догнать.

После этого-то Лерой и передал жене замечание Роды по поводу гибели маленького Клода. Тельма, усмехнувшись, швырнула пустую пивную банку через забор на улицу, поднялась с кресла, одернула платье, приставшее к потным ягодицам, и проворчала:

– Ничего себе, хорошенькое заявленьице.

– Она настоящая маленькая злыдня, – поддакнул Лерой. – Я за всю свою жизнь такой негодяйки не встречал.

Он достал трубку, разжег ее и стал курить, погрузившись в молчание и думая о том, что другие дети, игравшие в парке, – не такие злые, как Рода Пенмарк, – поголовно боялись его, как ему и хотелось. Стоило только рявкнуть погромче – и мелкота со всех ног неслась прочь из парка. Дворник даже доводил до слез младших девочек, и те убегали жаловаться на него своим мамашам, хотя до сих пор ему всегда удавалось выкрутиться: он прикидывался скромником и все отрицал или уверял, что девчонка сама нашкодила – например, топтала цветы или пыталась выловить из пруда с кувшинками золотых рыбок. А вот маленькую Роду Пенмарк запугать не получалось – во всяком случае, пока. Но дайте ему время, и он своего добьется. Дайте ему совсем немного времени, и он заставит негодяйку нестись из парка со всех ног, как прочих сопляков. Лерой ухмыльнулся, предвкушая этот радостный миг, после чего демонстративно сплюнул на женину клумбу.

Тельма, прихлопывая москитов пальмовым веером, процедила:

– Твой папаша всю жизнь заколачивал неплохие деньги. Он был надежным кормильцем. Этого у него не отнять, говорю от чистого сердца.

– Малявка Рода Пенмарк – та еще злыдня, – гнул свое Лерой. – Но в одном ей не откажешь: она зазря языком не треплет. Все, что у нас ни случается, остается между нами.

– Послушай-ка ты меня, – проворчала Тельма, – оставь эту девчонку в покое. Понял, Лерой? У тебя будут неприятности, если не прекратишь цепляться к богачам и их детям. Предупреждаю, ты наживешь себе кучу проблем.

– Ничего я ей не сделаю, – возразил Лерой, – разве что немного помучаю и подразню.

– Я тебя предупредила. Предупредила!

Женщина встала с кресла, кликнула детей и отправилась на кухню, чтобы заняться ужином, а Лерой еще некоторое время сидел на ступеньках, покуривая трубку и размышляя о малявке Пенмарк. Он был бы удивлен, узнав, что в каком-то смысле очарован этой маленькой девочкой и что его преследования, его навязчивая одержимость всем, что делает Роза, есть не что иное, как проявления извращенного робкого поклонения.

Тем же вечером после ужина Кристин отправилась в дом Дейглов на Уиллоу-стрит, пока не вполне осознавая свои намерения. Когда она поднялась на крыльцо, еще не совсем стемнело; на сумеречном синем небе над горизонтом едва появились первые звезды. Дверь открыл мистер Дейгл. Он оказался увеличенной копией собственного сына: тот же бледный, с голубыми венами лоб, выдающийся вперед подбородок и маленькая, пухлая нижняя губа. Мужчина протянул Кристин холодную влажную руку. Она назвала свое имя и объяснила цель визита: ей хочется выразить соболезнования и предложить помощь. Мистер Дейгл невольно дрогнувшим голосом сказал: