Уильям Лейт – В чем фишка? Почему одни люди умеют зарабатывать деньги, а другие нет (страница 22)

Хвост подвижен.

Он управляет нашим мышлением. Он колонизировал наши умы.

Вот что не дает мне покоя.

Давайте нажмем кнопку «Пуск».

Я смотрю на Мэтта. Я поднимаю указательный палец. Я не провожу аналогию с собакой, но вкратце излагаю то, что не дает мне покоя.

– Рад, что вы затронули эту тему, – кивает Мэтт.

Он говорит, что согласен со мной и что у него тоже был «момент подобного озарения по дороге в Дамаск».

Озарение снизошло на Мэтта после его ухода из Northern Rock, когда он слушал выступление лауреата Нобелевской премии Вернона Смита.

Смит, экономист и ученый, занимавший почетные должности в Стэнфордском университете и Калифорнийском технологическом институте, получил Нобелевскую премию за лабораторные эксперименты по исследованию рынка. В ходе этих экспериментов он выяснил, что рынки, где торгуют деньгами или активами, являются неустойчивыми, а рынки продуктов и услуг – «гамбургеров или стрижек» – устойчивыми.

– Процесс поставки кофе с бразильской плантации до этой чашки работает невероятно хорошо, – говорит Мэтт. – В целом лучшая стратегия на таком рынке – не вмешиваться в его законы и позволить ситуации развиваться естественным образом. Это невероятно эффективная стратегия для внедрения инноваций и снижения себестоимости продукции.

Он говорит также о рынках товаров и услуг – о «собаке», а не о «хвосте»:

– Со временем товары и услуги значительно дешевеют.

Это один из основных тезисов «Рационального оптимиста»: за последние несколько столетий почти все значительно подешевело в смысле реальных затрат времени и труда. Иными словами, чтобы что-то купить, нам нужно все меньше и меньше работать.

– Процветание, – пишет Мэтт, – это просто сэкономленное время.

А мне он говорит:

– Возьмите мой пример с электрическим освещением.

В «Рациональном оптимисте» Мэтт приводит массу примеров того, как со временем жизнь меняется к лучшему. Жители Ботсваны сегодня богаче, чем жители Скандинавского полуострова в середине прошлого столетия. Китайцы «в десять раз богаче», чем они были в 1955 году, а их средняя продолжительность жизни увеличилась на двадцать восемь лет. Всего полвека назад унитазы, телефоны, стиральные машины, холодильники и телевизоры были только у состоятельных людей в богатых странах. Сегодня эти вещи есть почти у всех, даже у самых бедных слоев населения и безработных.

А все благодаря «собаке», которая способствует развитию инноваций, повышает эффективность и экономит время – время на конструктивный анализ ситуации и изобретение инструментов.

Лучший пример «собаки» – это электрическое освещение.

В «Рациональном оптимисте» Мэтт задается вопросом: сколько надо работать, чтобы купить час искусственного освещения? Во времена расцвета Вавилона, в эпоху масляных ламп, для этого требовалось 50 часов – искусственное освещение было только для богатых; в 1800 году, в эпоху сальных свечей, – 6 часов; в 1880 году, после изобретения керосиновой лампы, – 15 минут; в 1950 году – 8 секунд; в наши дни – 0,5 секунды.

Вот что такое «собака». С ней у меня проблем нет. У меня проблема с «хвостом» этой «собаки»: он сейчас манипулирует ею. Я не экономист, но уверен, что именно поэтому происходят – и будут происходить – экономические кризисы, обвалы рынков и крахи банков и компаний.

И они становятся все более масштабными.

Мэтт заводит разговор об этом.

– История рынков финансов и активов представляет собой этакое хали-гали. Постоянно… начиная с 1720 года… возникают «пузыри»…

Он на мгновение умолкает, мысленно возвращаясь к зарождению современных финансов и его первому крупному последствию – «пузырю» британской компании South Sea.

Люди скупали акции South Sea, что вело к росту цен, а это повышало спрос на акции, что вело к еще большему росту цен и еще больше повышало спрос на акции. Потом люди стали продавать свои акции, что привело к снижению цен, и это заставляло людей с еще большей прытью избавляться от своих акций, что привело к еще большему снижению цен.

Одержимые покорением вершины, люди взбирались на денежную гору, а потом посмотрели вниз и увидели бездну.

«Пузырь» лопнул, а за ним последовал финансовый кризис.

– В «Истории Англии» Маколея есть замечательный отрывок, – продолжает Мэтт, – где он говорит, что парламент, растерянно собравшийся в 1720 году после краха South Sea, был бы поражен нашим сегодняшним процветанием. Он пишет об этом спустя 110 лет как об «ужасном коллапсе» и из ряда вон выходящем явлении, но через несколько лет это явление повторяется.

Иными словами, «пузыри» и крах неизбежны. Однако со временем жизнь налаживается, и мы движемся дальше по пути прогресса. Мы обмениваемся товарами и услугами, мы изобретаем инструменты и технологии, мы освещаем свое жилье и свою жизнь.

– Я не знаю, как сейчас можно управлять рынками активов, не образуя «пузырей», – пожимает плечами Мэтт. – Я стараюсь не слишком распространяться о своем опыте с Northern Rock, – продолжает он, – но нас больше волновал кредитный риск, а не риск ликвидности.

Мэтта волновала платежеспособность людей, которым Northern Rock выдавал кредиты, а не платежеспособность банков, у которых он брал займы.

– Мы опасались совсем другого, – повторяет он. – Опасались мы главным образом сигналов, посылаемых вышестоящим регулирующим органом и Банком Англии.

Мэтт отмечает:

– Если вы дважды в год встречаетесь с людьми из Управления финансового надзора, которые не используют термин «риск ликвидности», а твердят только о кредитном риске, то, хотите или не хотите, вы начинаете следовать ценным указаниям.

Northern Rock следовал ценным указаниям. И потерпел крах.

Однако это в прошлом. Сейчас мы здесь, пьем кофе в кондитерской рядом с отелем Ritz. Процесс поставки кофе с бразильской плантации до наших чашек сработал невероятно хорошо.

Итак, к чему мы пришли? Невозможно представить мир без современной финансовой системы: кредитов, фондовых рынков, ценных бумаг. «Пузыри» и крах неизбежны. Мы должны с ними справляться. Вернон Смит убежден, что люди, пережившие «пузыри» и крах, становятся опытнее и мудрее. Они учатся быть менее безрассудными во время образования «пузыря» и менее малодушными во время краха.

– В итоге, – вопрошает Мэтт, – остается вернуться в 1830 год и отказать людям в займе на строительство железной дороги? Но это верх глупости, потому что инвестиции в строительство железной дороги окупятся с лихвой. Ответ должен быть следующим: заимствование денег у потомков, наших детей, есть на самом деле благо. Если инвестировать мудро.

У меня наступает очередной момент просветления.

– Если это… позволяет иметь больше времени! – выдаю я.

Мой мозг совершает логические операции.

– Вы берете время у своих детей, но в будущем вернете его сторицей, – говорю я.

– Точно, – кивает Мэтт, а потом говорит: – И это сногсшибательная… сногсшибательная модель процветания потомков, если все продолжается в том же духе.

Какое-то время он обдумывает последнюю фразу и добавляет:

– Они могут себе позволить выплатить этот огромный долг мелкой наличностью.

Мне нравится Мэтт. Он чертовски харизматичен. А еще я завидую его ясному мышлению, его эрудиции и тому факту, что он получил ученую степень, защитив работу на тему спаривания фазанов.

Какое-то время мы обсуждаем тему спаривания людей. Мэтт бросает очередную остроту о сексе, и у меня появляется идея.

Я делаю мысленную заметку.

Стоит жаркий день. Мы сидим на открытой террасе кондитерской. Я заказываю еще кофе. Мэтт заказывает мороженое. Мы продолжаем общаться.

Официантка роняет поднос. После мгновения тишины раздается грохот бьющейся посуды. 

…Джо Симпсон болтался на склоне горы, в метель, со сломанной ногой, глядя в пропасть. Его напарник, Саймон Йейтс, находился на несколько десятков метров выше, изо всех сил пытаясь удержать страховочную веревку.

Но вес Джо тянул его в пропасть.

Саймон прикинул возможные варианты.

Сидя за кухонным столом своего добротного Йоркширского коттеджа, Джо говорит:

– Взгляните на ситуацию объективно. Саймон не знал, нахожусь я в одном метре от горизонтальной поверхности, или в пяти, или в пятнадцати. Но падение даже с пятнадцатиметровой высоты может быть не смертельным. Парашютисты ведь выживают, верно?

Мы пьем чай, и я весь внимание.

– Он знал, что находится в ста метрах от ближайшей площадки и что это верная смерть! Он не собирался умирать.

Джо умолкает.

– Поэтому он… перерезал веревку.

Джо упал. Он говорит, что это было, как во сне: он все падал и падал, видя себя как будто со стороны, а точнее, сверху. Само падение не было для него пугающим.

Он пролетел 15 метров, приземлился на снежный покров на вершине расщелины, пролетел сквозь этот покров еще метров двадцать пять и ударился обо что-то, но снег смягчил удар. Очнулся Джо в пропасти. На небольшом уступе.

Он провел на этом уступе ночь. Ситуация постепенно прояснялась. Появились проблески надежды. Возможно, утром его найдет Саймон. Возможно, он сам сможет выбраться из расщелины. Он даже попробовал это сделать, но не смог: путь наверх был сплошной ледяной стеной.

– Я поднялся всего на метр и свалился. Нога болела так, что у меня темнело в глазах. Хотя я не думаю, что смог бы сделать это даже с двумя здоровыми ногами, – говорит Джо.

Когда Рик дал Каллуму книгу «Касаясь пустоты», а Каллум дал ее мне и я прочитал об этом восхождении – о ледяном небоскребе, несчастном случае, пропасти, ледяном уступе, – то подумал, что это история о кругах ада.