Уильям Лейт – В чем фишка? Почему одни люди умеют зарабатывать деньги, а другие нет (страница 21)

Мэтт сидит на краю пропасти. Что еще он может сказать? Что обмен – это «добро»; что деньги совершенствуют обмен, следовательно, деньги – это тоже «добро»; что обмен способствует развитию специализации, специализация способствует развитию инноваций, а инновации способствуют развитию обмена; что это автокаталитический, или самоускоряющийся, процесс вроде ядерной реакции, который делает нас богатыми, превосходя самые безумные амбиции наших предков? Мэтт готов был сказать, что все это происходит не благодаря усилиям политиков, а благодаря тому, что когда-то, примерно 15 тысяч лет назад, какой-то талантливый и умный рыбак увидел возможность улучшить ситуацию; потом появилась торговля, потом – деньги, потом – банки, и сейчас банки помогают людям покупать жизненно важные вещи, такие как жилье, одалживая им деньги. Не все так гладко, господин Макфолл. Представьте, что вы создали машину, торгующую деньгами и функционирующую по принципу «точно в срок». Эта машина использует в качестве топлива краткосрочные займы хедж-фондов и инвестиционных банков. Она работает как часы благодаря безупречному финансовому инжинирингу и может остановиться только в случае наступления форс-мажорных обстоятельств, а именно: в случае полного замораживания мировых рынков ликвидности. Сколько раз за нашу с вами бытность возникали такие обстоятельства? Один.

Но Мэтт ничего такого не говорит. Мэтт слушает. Макфолл продолжает на него наезжать. Мэтт выглядит неважно. Через несколько дней после обвинительного приговора он уходит с поста управляющего Northern Rock.

Закончив одну главу своей жизни, Мэтт начинает другую и садится писать книгу «Рациональный оптимист». Будучи фанатом творчества Ридли, я покупаю ее, как только она появляется в продаже, проглатываю за два дня и нахожу блистательной: она пробуждает в моем разуме искры света.

Считаю ли я, что Мэтт прав и что у нас есть повод для оптимизма относительно будущего человечества?

Я хочу, чтобы он был прав.

Но одна вещь не дает мне покоя. Надо будет спросить его о ней. 

Я захожу в кондитерскую. Там шумно. Официантка снует между столиками с подносом десертов. Кофе-машина шипит, как «Летучий шотландец»[3]. Я держу в руках диктофон. Мэтт сидит спиной к залу. На нем рубашка с широко расстегнутым воротом и слаксы. Я сажусь напротив.

– Какой чудесный день, – говорит Мэтт. – Может, пойдем в парк и съедим по мороженому?

Но в итоге мы решаем остаться в кондитерской, заказываем кофе.

Потом я завожу разговор о том, что не дает мне покоя.

– Всего одна вещь, – говорю я, чувствуя себя лейтенантом Коломбо.

Стоп-кадр. Мэтт смотрит на меня. Я поднял указательный палец.

Вещь, которая не дает мне покоя, – это один вполне конкретный аспект обмена.

Еще в далеком прошлом мы начали обмениваться друг с другом вещами, ведя мысленную запись того, кто, что и кому должен. Это замечательно. Это сделало нас богатыми, потому что способствовало развитию инноваций. Потом мы начали использовать деньги, и это тоже замечательно, потому что они помогают обменивать одни вещи на другие. Денежный обмен намного лучше и эффективнее натурального.

Когда люди обменивают вещи на деньги, они торгуются, предлагают разные денежные суммы, договариваются о цене, что ведет к целой цепочке событий. Цена же говорит нам о ценности товара по отношению к деньгам и другим товарам.

Итак, деньги позволяют нам устанавливать цены, а цены дают нам представление о том, чего хотят люди и что им нужно. Цены – это отражение реальных желаний и потребностей людей. Они радикально меняют природу человеческого взаимодействия. В силу привычки мы часто этого не замечаем.

Однако меня смущает не появление цен, или, выражаясь экономическими терминами, ценообразование, которое означает лишь перевод всего в денежный эквивалент. С этим мышлением мы, человечество, живем уже достаточно долго.

Мой дом в четыре раза дороже Ferrari; мой обед обошелся мне, как два билета в кино; я могу слетать в Барселону по цене пары джинсов; хороший футболист стоит столько же, сколько картина «старых мастеров».

Ценообразование обладает еще одним удивительным свойством. Как мы уже видели, оно создает рынки, делает всех нас покупателями и продавцами. Оно помогает нам понять, что и по какой цене мы могли бы продать, а также что конкретно мы можем позволить себе купить. Таким образом, ценообразование сводит нас друг с другом, удовлетворяя наши коллективные запросы, или, выражаясь экономическими терминами, регулирует спрос и предложение. Его посыл заключается в том, что если мы хотим заработать денег, то должны думать о других людях. Иначе говоря, чтобы убедить людей расстаться со своими деньгами, надо сфокусироваться на их потребностях. Это одна «наживка». Другая «наживка» – это желания людей. (Об этом позже.)

Еще один важный момент: ценообразование не просто создает рынки – оно создает саморегулируемые рынки. Представьте себе крупный город, жители которого пьют много сока. Другими словами, в городе Сочном большое количество потребителей сока. Это стимулирует появление большого количества продавцов сока и поддерживает стабильные цены на сок: скажем, 1 фунт стерлингов за пакет. Если кто-нибудь попытается поднять цену до 2 фунтов, люди просто пойдут к другому продавцу.

А теперь представьте, что в городе Сочном произошло наводнение. Река вышла из берегов. Все торговые точки затоплены. Весь сок пришел в негодность. Люди оказались заложниками стихии на верхних этажах своих домов без запасов сока. Потом кого-то осеняет идея. Господин Шарп живет в нескольких милях от города Сочный. Он идет в супермаркет, покупает 100 пакетов сока, арендует моторный катер и курсирует по затопленному городу, продавая людям сок через окна их домов. Люди испытывают такую жажду, что готовы платить за пакет сока 10 фунтов.

Но что означают эти 10 фунтов? Это сигнал. Сигнал о том, что жители города Сочный испытывают потребность в соке: мол, организуйте поставки сока в город Сочный – и будете купаться в прибыли! В итоге появляется вторая волна продавцов сока.

Конечно, они обогащаются меньше, чем господин Шарп. Чем больше на рынке продавцов, тем больше они вынуждены снижать цены. Поэтому цена на сок падает – сначала до восьми, потом до пяти, а потом до четырех фунтов за пакет.

В общем, ценообразование не вызывает у меня вопросов. Даже откровенно спекулятивные рынки, такие как город Сочный – в реальности Новый Орлеан после урагана «Катрина», – являются саморегулируемыми. Спрос рождает рост цен; высокие цены привлекают на рынок новых продавцов; предложение растет, цены падают. Деньги выступают в качестве посредника между предложением и спросом.

Товарообмен – это «добро». Обмен товаров на деньги – это «добро». Следовательно, деньги – это «добро».

С этим мне все понятно.

А что же происходит, когда люди обменивают деньги на деньги? Когда люди обменивают один вид денег на другой (торгуют валютой или финансовыми продуктами, такими как акции или ценные бумаги), рынки не являются в таком случае саморегулируемыми. Они неустойчивы, непредсказуемы и опасны.

Они подвержены образованию «пузырей» и краху.

Когда люди торгуют деньгами, они становятся безрассудными. Подобно альпинистам, зацикленным на вершине, они видят только возможность. Они уподобляются Джо Симпсону на Сиула-Гранде. Они уподобляются Мэтту Ридли и его банку.

А потом, без предупреждения, все резко меняется. Зацепившись за ледяной уступ клювами ледорубов и шипами ботинок, они смотрят на разверзшуюся под ними бездну и видят только опасность. Внезапно, без предупреждения, у них стынет в жилах кровь.

Деньги – странная вещь. Они могут горячить кровь. Они могут остужать кровь. Они лишают нас рассудка. Они нас одурманивают.

Они одурманивают банки. Одурманенные банки видят, как им кажется, беспроигрышные ставки и одалживают все больше денег, чтобы ставить их на кон. Они создают «пузыри» и идут к краху. Центральные банки печатают новые деньги. «Пузыри» раздуваются еще больше. Крах становится все более масштабным.

Деньги тиражируются с угрожающей скоростью. Мы все еще сохраняем в них веру. Мы верим в тандем специализации и инновации, даже когда речь идет о деньгах.

Верим, что секрет процветания – это наша способность тиражировать деньги.

Но крах неминуем. Чтобы возместить потери, центробанки напечатают слишком много денег – и… В скором времени мы утратим веру.

Мы перестанем верить во все это.

Вот что не дает мне покоя.

Перенесемся на 300 лет назад, к моменту зарождения современных финансов. Первая страховая компания, Lloyds of London, открыла свой офис в 1691 году. Первый центральный банк, Банк Англии, был создан в 1694 году. Первые государственные облигации были выпущены в 1694 году. Лондонская фондовая биржа начала свое существование в 1698 году.

События развивались стремительно. Люди быстро обогащались. Появлялись «пузыри». Крах следовал за крахом.

Представьте себе мировую экономику в виде собаки. Собака олицетворяет людей, торгующих вещами, а ее хвост – торговцев деньгами, или современные финансы.

Собака неподвижна. Хвост подвижен.

Тем не менее хвост пропорционален сложению собаки.

А теперь взгляните на современную экономику. Собака стала намного больше, но и хвост значительно вырос, преодолев нормальные пропорции.