Уильям Кук – Путешествие в 2000 год туда и обратно; или Полет во времени (страница 4)
- Я иду к своей цели, - заявил Ламли.
- Не сомневайтесь, и ваш пункт назначения - тюрьма. Ты идешь?
- Нет!
Снова началась борьба, Кинч пытался поднять Ламли на ноги и протащить его в дверь.
Ламли сопротивлялся изо всех сил. Он не собирался останавливаться и перед двадцатью сотнями; там его место и туда он попадет.
Борьба становилась все ожесточеннее и ожесточеннее, и наконец потрепанный плащ Ламли поддался под хваткой детектива. Кинч кувыркнулся назад через открытую дверь купе, пронзительно вскрикнув и дико хватаясь за нее, чтобы спастись.
Тщетно. Он был поглощен нахлынувшим потоком событий, и Ламли не успел оглянуться, как понял, что его враг выбыл из игры.
"Прошло не более пяти минут, - подумал Ламли, - Кинч, вероятно, где-то в районе тысяча девятьсот пятидесятого года. Моя добрая звезда восходит - я чувствую это всеми своими фибрами".
Не следует думать, что купе времени продвигалось каким-либо образом, кроме как вперед и сквозь годы. Оно все еще находилось на стенах дома доктора Келпи, поскольку для того, чтобы совершить движение вперед во времени, машине не нужно было перемещаться в пространстве.
Из этого следует, что несчастный случай, постигший детектива, не обязательно был фатальным по своим последствиям.
Падение с поезда, мчащегося со скоростью сто миль за десять минут, закончилось бы гибелью; но падение с купе времени, проходящего через сто лет за тот же промежуток времени, означало лишь столкновение с событиями - толчок против времени - и было более тревожным для нервов, чем для физического организма.
Будучи философом, Ламли был достаточно умен, чтобы довести этот вопрос до истинного конца.
Кинч не умер; он был жив, но на несколько поколений позже. Так что ничто в этой ситуации не могло навести уныние на ликующего Ламли или сделать его грандиозный поход в "Блаженное время" чем-то иным, кроме как экскурсией в праздник.
Через минуту-другую он снова погрузился в водоворот событий. История проносилась мимо него во всех своих фазах, и только одна вещь не могла не произвести на него впечатления.
Кровь и гром первых пяти минут становились все менее заметными. Атмосфера прояснялась, затишья повторялись все чаще, и, наконец, не осталось ничего, кроме безмятежности.
Сквозь безмятежные вспышки дня и ночи проносились диковинные вещи, которые кружили над землей, словно могучие птицы. Ах! Летательные аппараты; не дирижабли, а настоящие воздушные корабли.
Тогда Ламли понял, что он должен быть близок к двадцатому столетию. Разве не все мечтательные грошовые литераторы его эпохи объединились, провозгласив летающую машину визитной карточкой 2000 года?
Едва он успел додумать эту мысль, как жужжание купе времени резко стихло, сияние экваториального кольца потухло, разноцветные огни померкли, и купе времени со своим пассажиром выбросило на блестящий пляж двадцать первого века. Ламли тяжело вздохнул и посмотрел в окно.
Было светло, и он увидел, что дом доктора Келпи сильно разрушился и теперь представлял собой не более чем руины.
Купе, разумеется, все еще стояло на крыше. В нескольких ярдах справа от машины сидел молодой человек во фланелевой рубашке и брюках, в велосипедной кепке и курил трубку из кукурузного початка.
Этот человек, до боли похожий на тех, кого Ламли оставил позади, держал на колене блокнот и что-то быстро писал огрызком карандаша. Ламли протер глаза, и холодок разочарования охватил его с головы до ног.
Неужели все же произошла ошибка? Неужели он все еще в 1900 году, а пережитое за последние десять минут - иллюзия и не более того?
Он посмотрел вниз, на крышу, под дверь, через которую пять минут назад вывалился Кинч. Нет, Кинча там не было.
Он посмотрел вверх. В воздухе кружились стремительные корабли, а город - то, что он мог разглядеть, - казался сильно изменившимся. Не оставалось сомнений, что он перенесся во времени. Но какое отношение к картине имел этот молодой человек, несомненно относящийся к 1900 году?
Очевидно, что выяснить это можно было только наведя справки. Встав с сиденья, Ламли вышел на крышу.
Шум, который он произвел, заставил вздрогнуть молодого человека во фланелевом костюме. Вскочив на ноги, тот крутанулся на месте и с улыбкой и протянутой рукой направился к Ламли.
- Добро пожаловать, мистер Эверсон Ламли! - воскликнул он. - Добро пожаловать в благодатный двухтысячный год нашей эры.
Не только теплота, но и фамильярность приветствия несколько обескуражили Ламли. Он с достоинством пожал руку и с немым недоумением посмотрел на молодого человека.
- Как прошла ваша поездка? - продолжал другой с искренним интересом. - Надеюсь, приятно.
- Очень приятно, - ответил Ламли. - Думаю, у вас есть некоторое преимущество передо мной.
- Возможно. Последние шесть месяцев наша колония ждала, что вы выберетесь из этой штуковины, и один из нас денно и нощно находился под рукой, готовый встретить вас и помочь вам почувствовать себя как дома...
С каждым словом молодого человека таинственность росла.
- Скажите мне еще раз, пожалуйста, - сказал Ламли, - сейчас двухтысячный год?
Молодой человек рассмеялся.
- О, вы не ошиблись! Это утро прекрасного июньского дня в двухтысячном году. Я хотел попасть сюда не раньше середины лета, но что-то не так с порошком, который я взял, и я приземлился в январе. Бр-р-р, как холодно было.
- Это ведь Нью-Йорк, не так ли?
- Конечно. А город, скажу я вам, Ламли, тот еще.
- Наверное, да.
Ламли потер голову и некоторое время разглядывал молодого человека.
- Вас зовут...
Джим Мортимер, или просто Морт, как меня обычно называют в нашей компании. Раньше, в 1900 году, я был газетным репортером, но все эти газетчики раздували из этих историй "дальние перспективы", и я тоже решил попробовать свои силы. И вот нарвался на старого профессора с порошком... Кстати, а тот человек, который помог вам совершить полет во времени, был профессором?
- Н - н - нет, - ответил смущенный Ламли, - он был доктором.
- Вот оно что! - защебетал восхищенный Морт, засовывая планшет и карандаш в карман. - А если не доктор, то уж точно профессор. Человек Гига Линдли был доктором. Гиг - еще один из племени тысяча девятисотого года - житель Чикаго, знаете ли, но ему пришлось приехать в Нью-Йорк, когда он совершил свое маленькое погружение в Неизвестность. Но скажите, Ламли, у вашего доктора были очки, а?
- Да.
- И крючковатый нос и подбородок - как клюв ястреба?
- Что-то в этом роде.
- Так со всеми: неважно, каким путем они приходят, билет выписывает профессор или доктор. Какая у вас специальность?
- Я не понимаю.
- Не бойтесь, я не украду идею. Ваши фантазии утопичны или практичны? Пессимистичные, оптимистичные, единый налог, социальное равенство или что? Я сам утопист.
- Я приверженец идеи подсознательного эго, - сказал Ламли, постепенно приходя в себя.
- Это что-то новенькое, черт возьми! Вы намерены проснуться в тысяча девятисотом и понять, что это был сон, или как вы собираетесь взломать дверь?
- Я не собираюсь возвращаться.
- Боже, Боже!
Глаза Джима Мортимера широко распахнулись:
- Намерен остаться здесь?
- Это мое намерение.
- Вы передумаете, я думаю, после того как напишете книгу и окажетесь по соседству с тем цветущим состоянием, в котором они сейчас находятся.
- Как вы узнали, что меня зовут Ламли, мистер Мортимер?
- Не надо "мистер", Ламли, - ответил Морт, - у нас в колонии все не формально. Вот ваша инструкция - мы ее прочитали и знали, кто приедет.
Морт указал на боковую стенку купе, Ламли проследил за его пальцем и увидел карточку с такой надписью:
- Должно быть, это доктор! - воскликнул Ламли. - Но я не заметил, как он это сделал.
- О, эти доктора и профессора! - пробормотал Морт. - Они замечательные парни. Они придумывают теории, а мы их доказываем. Но, Ламли, скажи мне вот что: эти великие американские люди по твоему так и скупают многочисленные вещи в 2000 году, как и на момент твоего отъезда, как и до того, как я появился здесь?