Уильям Ходжсон – Тварь среди водорослей (страница 72)

Но когда капитан Ганнингтон зажег последнюю спичку, мне явилось по-настоящему тошнотворное зрелище, не ушедшее и от его внимания. Спичка погасла – непослушными пальцами он извлек другую и запалил. Ничто не изменилось, и мы не ошиблись. Массивная фистула из серо-белой гнилостной массы нависала над лодкой, неторопливо наползая на нас – протянувшись от самого разбухшего корпуса, словно бы сделавшегося живым! При виде этого непотребства капитан Ганнингтон вмиг уложил в четыре слова одолевавшую меня невероятную и не укладывавшуюся ни в какие рамки мысль:

– Да этот корабль… живой!

Я, клянусь, никогда не слышал такого непонимания и ужаса в мужском голосе. Сама кошмарная уверенность в этом и сделала для меня реальностью то, что прежде оставалось догадкой, робкой спекуляцией. Логика образованного человека восставала против такого, но факты, насквозь невозможные, обратили свой уродливый лик ко мне. Интересно, может ли кто-нибудь из вас, господа слушатели, понять мои чувства в тот момент? Ужас, неверие… и, в конце концов, вера!

Пока догорала спичка, я успел заметить, что наползавшая на нас масса живой материи была пронизана багровыми жилками, набухавшими и наполнявшимися прямо на глазах. Выступ плоти содрогался в такт пульсу – «туп, туп, туп» – чудовищного сердца внутри огромного серо-белого амебоидного корпуса. Огонек спички дополз до пальцев капитана и, судя по едкому запашку, опалил кожу и ногти, но Ганнингтон отрешился от всякой боли. Огонек погас, и в последний момент я успел заметить свежую щель, вдруг появившуюся на конце чудовищного выступа. Ее покрывал мерзкий багровый секрет. Через сумрак от этого придатка к нам поползла трупная вонь.

Я услышал, как хрустнул коробок в руках капитана, пытавшегося найти новую спичку. Потом он выругался истончившимся, полным испуга голосом, обнаружив, что израсходовал весь запас. Неловко повернувшись во тьме, он споткнулся о ближайшую банку, пытаясь перебраться подальше от корабля на корму лодки; я последовал за ним. Оба мы понимали, что тварь тянется к нам поверх носа шлюпки, грозно нависая над грудой сваленных там костей. Мы отчаянно закричали, призывая к себе матросов – и как раз в этот момент из-за обвода правого борта корабля-изолянта показался передок нашей гички.

– Спасены! – выдохнул я.

Капитан Ганнингтон приказал дать с гички свет, но просьба оказалась невыполнимой: лампу сшибли куда-то за борт в ходе отчаянного обходного маневра вокруг корабля, и в липких водах разлива она погасла, канув с концами.

– Быстрее! Быстрее! – умолял я.

– Поднажмите, парни, ходу! – подгонял капитан. Оба мы не отводили глаз от кормового подзора[94], откуда ползла к нам невидимая тварь.

– А теперь весло мне! Живо! Передавайте весло! – вскричал капитан, выпростав руки во тьму к приближавшейся гичке. На ее носу очертилась фигура, что-то протягивавшая нам через разделявшие борта ярды загрязненных разливом вод. Ухватившись, Ганнингтон тут же хрипло пролаял:

– Есть! Принял! Отпускай!

И в этот же самый момент колоссальная тяжесть прижала к правому борту корабля шлюпку с «Циклона», приютившую нас. Я услышал голос капитана:

– Берегите голову, док!

После этого он занес тяжелое четырнадцатифутовое деревянное изделие за голову – и нанес удар во тьму. Что-то хлюпнуло, и он ударил снова, кряхтя от напряжения. Второй удар помог шлюпке мало-помалу выровняться, и тут же по ее борту чиркнул нос подоспевшей гички.

Бросив весло, капитан Ганнингтон подскочил ко второму помощнику, поднял его над банками и, держа на весу, передал на нос гички матросам; после этого он разрешил перейти и мне. Убедившись, что я на месте, он сам, в последнюю очередь, перебрался к нам. Кое-как мы отволокли все еще пребывающего в отключке Сэлверна на корму, и капитан крикнул гребцам сдавать назад; отойдя от покинутой нами лодки, мы сразу направились сквозь слой густых нечистот в открытое море.

– А где Том Гаррисон? – выдохнул один из мужчин в разгар своих усилий. Я, к стыду своему, даже не сразу понял, о ком речь, а ведь так звали погибшего матроса, пошедшего с нами на борт. Осенило, называется! Тот парень, что спрашивал, слыл закадычным другом Гаррисона, и его интерес был вполне понятен. Ганнингтон ответил ему предельно кратко:

– Мертв! Греби! Не разговаривай!

Как бы трудно ни было ребятам протолкнуть гичку через гущу для нашей эвакуации, задача по окончательному спасению наших душ из липкой хватки разлива казалась сложнее в десять раз. После пяти минут отчаянной гребли лодчонка едва ли сдвинулась больше, чем на фатом, и страх вновь сдавил сердце, когда один из запыхавшихся гребцов бросил:

– Ну все, встали! Пропадем тут все, как бедолага Том!

– Молчи, дубина! Налегай! – прикрикнул на паникера капитан.

Прошло еще несколько минут. Мне показалось, что глухой мощный пульс – «туп, туп, туп» – сделался более отчетливыми в недрах мрака, скрывавшего нашего невероятного преследователя, и я принялся вглядываться за корму. Мне стало сильно не по себе, ибо я мог поклясться, что раздутая туша монстра уже где-то совсем рядом; что она все ближе и ближе к нам в этих потемках. Капитан Ганнингтон явно терзался тем же самым чувством. Бросив короткий взгляд через плечо, он вскочил и начал загребать веслом по обе стороны относа.

– Проберитесь как-нибудь аккуратненько, док, – обратился он ко мне надломленным переживаниями голосом, – и вставайте на носу, попробуйте подчистить впереди эту гнусь!

Я исполнил его приказание – занял место на носу и принялся раскидывать мерзкую липкую жижу, орудуя веслом на манер лопаты, пытаясь расчистить канал для прохода гички. Снизу поднимался густой смрад, отравлявший воздух. Мне никогда не подобрать, думаю, подходящих слов, чтобы описать весь тот ужас: тварь из дурного сна плавно подтягивалась к нам из-за кормы, а разлитая вокруг клейковина удерживала нас на месте, подобно коварно поставленному капкану.

Минуты сходили за вечность, а я все таращил глаза во мрак за кормой, не забывая баламутить и прореживать жижу, загребая то слева, то справа от себя. Ледяной пот градом катился по моим лицу и спине.

И тут капитан Ганнингтон вскричал:

– Пошла, пошла, ребята – навались-ка!..

Я и сам почувствовал, что лодка стронулась, когда матросы налегли на весла с новой силой. Скоро в этом не осталось никакого сомнения, так как жуткое «туп, туп, туп» начало удаляться. Мы подходили все ближе и ближе к краю разлива, и гичка набирала ход. Наконец ее борта объяли чистые, свежие, благодатные морские воды.

Вечер сохранял непроглядность, и низкое небо укутали плотные облака, но в какой-то момент их прорезал налитый багрянцем просвет – и махина судна, изрыгая пар через провал под носовой частью и издавая странный звук, одни только отголоски коего заставляли все кости ныть и вибрировать в наших телах, предстала перед нами в последний раз. Вскоре ее утробное гудение перекрыл новый шум, напугавший капитана Ганнингтона даже больше.

– Что такое? – спросил я осипшим голосом.

– Ветер, – тихо ответил он. – Идет над морем, гонит шторм. О, если бы я сейчас был на своем корабле! – Он закричал команде: – Налегайте! Гребите, иначе не видать вам хорошего пайка, клянусь челюстью!

Матросы приложили все усилия, и мы добрались до корабля, успев поднять гичку до шторма, надвигавшегося с запада. Я видел, как ветер нес в нашу сторону стену пены, самый настоящий высокий вал – и вой нарастал, покуда не стал похож на паровозный гудок. Шторм выдался сильный, и на следующее утро нас качало посреди белых гребней. В близлежащих водах никого не было – с чудовищным судном-изолянтом нас теперь разделяли мили. Но мы тому только радовались – хотелось забыть, что это нечто в принципе существует.

Осматривая позже ноги Сэлверна, я обнаружил, что его пятки будто ошпарены едкой кислотой. Не найду других слов, чтобы описать это состояние. Страдания, выпавшие ему на весь остаток рейса, поистине были ужасны.

– Теперь, – сказал доктор, окончив рассказ, – о сути дела. Если бы мы могли точно узнать, чем изначально было загружено старое судно, и сопоставить различные материалы из его груза, плюс температуру и время выдержки… плюс еще один-другой фактор, о чьей сути можно только строить догадки… тогда мы бы разгадали химию самозарождения жизни – понимаете, господа? Возможно, только поверхностную химию… не происхождение, не самую суть… но ведь и это – большой шаг вперед. Я часто сожалел об этом шторме, знаете ли – с точки зрения ученого. Мы ведь сделали потрясающее открытие, но в то же время я испытывал только благодарность за то, что избавился от него. Невероятный шанс. Я часто думаю о том, что именно пробудило чудовище от оцепенения. А эта субстанция вокруг него! Тушки наших поросят, попавшие в нее! Я думаю, это была ловчая сеть, джентльмены. В нее попадалось многое. Да…

Старый доктор вздохнул и кивнул.

– Добыть бы коносамент[95] того судна, – произнес он, и во взоре его явно проступило сожаление. – Ах, если бы… Это могло бы нам как-то помочь. Но в любом случае… – Он снова принялся набивать трубку. – Полагаю, – закончил он, мрачно оглядывая нас, – что мы, род людской, в лучшем из случаев – неблагодарные попрошайки! Но – эх, какой шанс был? Какой шанс, а?..