Уильям Ходжсон – Тварь среди водорослей (страница 71)

– В гичку, капитан! В гичку, в гичку!!! Капитан Ганнингтон повернулся ко мне через правое плечо и посмотрел отрешенным взглядом, дававшим понять, что он слишком ошарашен происходящим. Сделав нетвердый и поспешный шаг в его сторону, я схватил его за руку и потряс.

– В гичку! – повторил я. – Уходим! Бога ради, прикажите матросам подогнать гичку к корме! В исходную точку нам путь заказан – опасно!..

Тут капитан всплеснул руками и разразился бранью, потеряв равновесие. Он выгнул спину, напрягая все мышцы, будто пытаясь свалить с хребта незримое бремя; страх и паника охватили его, и он в отчаянии приказал матросам изменить курс:

– Сдайте гичку к корме! К корме, повторяю! К корме!

Мы с товарищем-помощником отчаянно вторили ему.

– Поспешите, люди! – закричал капитан, наклоняясь за лампой. Он споткнулся, но, в отличие от матроса, устоял – и тяжело зашагал к борту, высоко задирая ноги, вытаскивая их из кипящего внизу киселя. Второй помощник выкрикнул что-то неразборчиво и схватился за отставленную руку Ганнингтона.

– Не могу сдвинуться! – взревел он. – Я увяз!

Его ноги и впрямь провалились в гнойное бурление до самых краев сапог. Ганнингтон схватил Сэлверна левой рукой, с силой потянул, и в следующее мгновение тот освободился, хоть и оставшись без башмаков. В это время я беспомощно скакал с места на место, стараясь не застрять. Все вместе мы выбежали к релингу – но до того, как достигли края судна, между нами и целью открылась зияющая влажная расселина шириной порядка двух футов, а какой глубины – неизвестно. Она быстро затворилась, и на ее месте разразилась страшная тряска. Я отскочил прочь, не осмеливаясь более ступить туда. Капитан кричал мне:

– На корму, доктор! На корму, сюда, доктор! Бегите!

Я осознал, что он успел проскочить мимо меня и запрыгнуть на заднюю приподнятую часть юта. Второй помощник был перекинут, как мешок, безвольный и тихий, через левое плечо Ганнингтона – он потерял сознание, и его длинные ноги колотились о кургузые ляжки капитана, пока тот бежал. Ужас ситуации заострял мое внимание на мельчайших и, по сути, не играющих важной роли подробностях – например, я видел, как от обваренных, алеющих на глазах, точно раки в чане, пяток Сэлверна поднимается легкий дымок.

– Эй, там, в гичке! В гичке! – позвал капитан, и в следующую секунду я встал рядом с ним, тоже крича. Матросы откликнулись – они отчаянно старались протолкнуться к корме сквозь густую пену вокруг корабля.

Мы добрались-таки до древних, покрытых плесенью опор релинга и, затаив дыхание, остановились в полутьме, оценивая обстановку. Ганнингтон оставил свою лампу у большой плесневелой формации, когда забирал второго помощника. Стоя и переводя дух, мы вдруг заметили, что вся палуба между нами и пятном скачущего света полна шевеления. Тем не менее тот участок, где мы схоронились – на удалении примерно шести-восьми футов от эпицентра волнения, – оставался твердым.

Каждые пару секунд мы кричали матросам, чтобы они поторопились, и те заверяли нас, что вот-вот подоспеют. Все это мучительное время мы наблюдали за палубой ужасного судна. Я, со своей стороны, чувствовал, как меня буквально тошнит от безумного ожидания; я был готов даже и сигануть за борт, в разлив гнусной органики, пленкой затянувший воду.

Глухие удары «туп, туп, туп» продолжали доноситься изнутри огромного корпуса, становясь все громче и распуская очаги дрожи по палубе – и для меня, с моим-то небывало отвратительным подозрением касательно того, что же задавало этот пульс, представлялись сразу и самыми ужасными, и самыми невероятными из всех слышанных за жизнь звуков.

Мы ожидали прибытия гички, и я со страхом озирался на подскакивающую лампу, желая иметь хоть какой-то контроль над ситуацией. Нечто странное захватило всю палубу. Прямо впереди я наблюдал горки гнили, отталкивающе перекатывающиеся, дрожавшие вне круга света. Уже поближе к нам освещенная снизу доверху груда, видимо, находившаяся на месте люка, грозно увеличивалась в размерах. На ней проступали ужасающие багровые вены, и по мере ее роста казалось, что эти полосы и пятна делаются более яркими – словно жилы, вздутые на теле чистопородного мустанга. Что и говорить – зрелище не от мира сего! Разворошенная нами «башня» тем временем перестала испускать фиолетовые фонтанчики, но груда перед лампой опасно затрепетала и покатилась прямо на нас. Столь неприкрытая угроза заставила меня по-обезьяньи ловко взлезть на губчатый фальшборт, жалобно взывая к милосердию гребцов. Гичка уже подступила, однако мерзкий забортный бульон настолько сгустился, что за каждый взмах весла и за каждый фут прогресса матросам приходилось буквально сражаться. Рядом со мной Ганнингтон дико тряс Сэлверна – второй помощник стонал, но в себя не приходил. Капитан засадил ему пощечину:

– Очнись! Да оклемайся уже, дубина!

Мужчина взбрыкнул ногами и заскулил:

– Жжет! Все жжет внизу! Увяз!..

Мы с капитаном кое-как усадили его на фальшборт, где он разразился новыми стонами.

– Подержите его пока, доктор, – велел мне капитан, отбежал на несколько ярдов вперед и перегнулся через релинг: – Ребятушки, бога ради, поторапливайтесь! Живее, живее!

Матросы отозвались напряженными голосами, уже близкими, но не настолько, чтобы гичка могла снять нас со смертоносной палубы через мгновение.

Я держал стонущего, полуобморочного Сэлверна и напряженно смотрел вперед, вдоль палубы юта. Шевеление плесени приближалось к корме, медленно и бесшумно. Внезапно я увидел кое-что поближе:

– Берегитесь, капитан! – крикнул я. Плесень под Ганнингтоном, до сей поры совсем неподвижная, вдруг вздыбилась, как простыня, укрывающая чьи-то загребущие руки. Крича ругательства, капитан приподнял все тело на релинге, держась за него руками, как за турник, и стал яростно топтать палубную мерзость; потом, совершив длинный неуклюжий скачок, он заступил на вроде бы все еще незыблемую твердь, но мшистый пласт хищно скользнул следом за ним. Вокруг его ног внезапно разверзлись маленькие каверны, издающие жуткие сосущие звуки.

– Назад, капитан! – надсаживая глотку, завопил я. – Живо, назад!

Пласт докатился до его ног, задел по касательной. Ганнингтон в бешенстве притопнул на него и отпрянул прочь, оставшись без половины сапога. Зашипев от боли и гнева, он тут же запрыгнул на поручень.

– Давайте за борт, доктор! Выхода нет!

– Туда, в эти нечистоты? Кто знает, что с нами будет от них!

– Гичка на подходе! Лучше попробовать доскрести до нее!

– А как же Сэлверн?

– Сэлверна беру на себя! – Дойдя ко мне по ограждению, капитан подхватил второго помощника под мышки. В этот миг мне показалось, что я вижу в загаженной воде внизу некие очертания. Я пригляделся: слева под бортом определенно что-то двигалось.

– Внизу что-то есть, капитан! – сообщил я, указав в темноту. Ганнингтон рискованно высунул верхнюю половину тела за релинг и всмотрелся.

– Так это ж там какая-то шлюпка! Шлюпка, клянусь челюстью! – завопил он и, кряхтя, потащил вдоль фальшборта второго помощника. Я ступал следом, опасливо подскакивая на тех участках, что казались влажными или скользкими. – Да, точно шлюпка! – повторил через мгновение капитан и, резво сняв Сэлверна с релинга, сбросил его вниз. Тело помощника грянуло о днище лодки. – Ваша очередь, док! – крикнул он мне, оторвал от поручней и отправил вслед за Сэлверном. Перед тем как он это провернул, я успел почувствовать, как древние, губчатые перила как-то странно, тошнотворно задрожали и начали раскачиваться. Я упал на второго помощника, и капитан полетел по воздуху за мной, почти в то же самое мгновение. К счастью, он приземлился в стороне от нас, на переднюю банку, сломавшуюся под его весом с оглушительным треском, брызнув во все стороны деревянными щепками.

– Ну все, – услышал я его сдавленное кряхтенье. – Будто в ад наведались, ей-богу…

Он достал из кармана короб спичек и запалил одну в тот момент, когда я поднялся на ноги; нас разделяло распростертое на средней и кормовой банках тело второго помощника. Мы закричали, призывая к себе нашу гичку, чтобы дать понять гребцам, где мы находимся: свет их лампы угадывался за правым бортом брошенного судна. В ответ они сообщили нам, что делают все, от них зависящее. Капитан Ганнингтон зажег новую спичку и осматривал шлюпку, принявшую нас. Она оказалась вполне современного вида, с зауженной носовой частью. На корме красовалась надпись:

«ЦИКЛОН ГЛАЗГО». Шлюпку отличало состояние, близкое к отличному – ее явно занесло течением в разлив, и она влипла в него днищем.

Зажигая по очереди спички, капитан Ганнингтон вышел к носу суденышка. Вдруг он позвал меня, и я, перепрыгнув через банки, поспешил вперед.

– Оцените, доктор, – сказал он, указывая на целую груду костей, сваленных на самом носу. Нагнувшись и присмотревшись, я понял, что в ней причудливым образом смешались останки по меньшей мере трех человек – чистые и сухие. В голову мне немедленно пришли кое-какие соображения относительно их участи, однако я не стал ничего говорить вслух – идея моя еще не оформилась до конца и была связана с тем абсурдным и немыслимым предположением относительно причины глухого, но громкого стука, сотрясавшего изнутри корпус судна и слышного даже теперь, когда мы вовсе убрались с корабля. И все это время перед моим внутренним взором стояла картина наползающих на тело погибшего матроса мшистых пластов. Мы ничего не смогли предпринять для бедняги – так ему гнить теперь там, на палубе, под всей этой плесенью.