Уильям Ходжсон – Тварь среди водорослей (страница 70)

– Похоже на крышку люка, – прокомментировал он, с силой ударив по ней ногой.

Удар оставил глубокий след на белой поверхности гнилостной корки, будто нога коснулась мягкой, податливой массы. Но это оказалось не единственным последствием. Из углубления, оставшегося после пинка, ударила струя густой, красной жидкости, источавшей одновременно узнаваемый и чуждый запах. Небольшой фрагмент гнилостной субстанции прилип к носку ботинка капитана, сочась жижей все того же зловещего оттенка.

– Это еще что? – удивился Ганнингтон и снова занес ногу, готовясь наподдать еще раз по башне плесени. Однако возглас второго помощника остановил его:

– Не стоит, сэр!

Я обернулся к Сэлверну и в отблеске лампы увидел на его лице гримасу, выражавшую смесь удивления и испуга – будто что-то только-только напугало его, и он сгоряча ляпнул ремарку, выдающую этот испуг. Капитан также повернул голову и уставился на него.

– Почему, мистер? – спросил он несколько озадаченным голосом, с легким сарказмом. – Мы должны счистить эту грязь, если хотим спуститься вниз.

Я посмотрел на второго помощника, и мне показалось, что он, как ни странно, внимает не столько слову капитана, сколько какому-то другому звуку. Странно напрягшимся голосом он вдруг выдал:

– Слушайте все!

Однако мы ничего не услышали, кроме слабого бормотания людей, разговаривающих между собой в гичке у борта.

– Тишина, – заметил капитан Ганнингтон после короткой паузы. – Так ведь, доктор?

– По-моему, так, – неуверенно отозвался я.

– И что нам, по вашему мнению, тут слушать? – спросил капитан, снова поворачиваясь ко второму помощнику, но тот отмахнулся от него, как от мухи, как если бы вопрос мешал работе его слуха. Смерив его долгим взглядом, Ганнингтон поднял лампу повыше и поводил ей по сторонам – на сей раз не без легкого беспокойства. Помню, я и сам весь напрягся. Но свет не позволял разглядеть ничего, кроме серовато-грязно-белой плесени вокруг.

– Мистер Сэлверн, – отчеканил наконец капитан, взглянув на него, – не воображайте ничего такого. Возьмите себя в руки, черт возьми. Вы знаете, что ничего не слышали?

– Я совершенно уверен, что что-то слышал, сэр, – произнес второй помощник. – Мне показалось, что я… – Он резко замолк и прислушался с болезненным напряжением.

– На что был похож этот звук? – вмешался я.

– Да ни на что, док, – ответил Ганнингтон за Сэлверна, мягко усмехнувшись. – Можете дать господину Сэлверну тонизирующее, как вернемся. А мы сейчас раздерем эту глыбу. – Он отступил назад и во второй раз пнул уродливую массу, закрывшую собой люк. Результат превзошел его ожидания: башня из плесени небрежно качнулась, будто ком тухлого студня. Капитан торопливо отвел ногу и отступил назад, выставив лампу перед собой.

– Вот те раз, – бросил он, не скрывая изумления. – Эта проклятая штука размякла!

Матрос отскочил на несколько шагов от внезапно просевшей плесневой горки – вид у парня при этом был до чертиков испуганный. Второй помощник Сэлверн, напротив, стоял столбом и смотрел. Что до меня – помню, просто испытывал сильнейшее беспокойство. Капитан продолжал светить лампой на колеблющийся холмик вязкой органики.

– Ладно, сойдет, – сказал он наконец. – Но люка тут нет. Такое впечатление, будто под этой дрянью даже настил отсутствует. А смердит-то, как бродячая псина… – Он обошел ком слизи сзади, качая головой.

– Тихо! – совсем чужим, непривычным тоном вдруг просипел Сэлверн.

Повисла пауза, полная девственной тишины, не нарушаемой даже эхом разговора в причаленной к кораблю гичке. Тогда-то мы все и услышали это негромкое и глухое «туп, туп, туп» где-то под собой, в недрах корпуса – звук до того слабый и далекий, что я даже усомнился бы в том, что вообще слышу его, если бы не реакция остальных.

Капитан Ганнингтон вдруг повернулся к застывшему на месте матросу.

– Скажи им… – начал было он. Однако тот выкрикнул нечто неразборчивое и указал в сторону. Не склонное к выражению эмоций лицо этого человека напряглось настолько, что взгляд капитана немедленно обратился туда же. Как вы понимаете, я и сам последовал его примеру. Матрос указывал на груду плесени – я сразу же понял, в чем дело. Из двух вмятин, оставленных в ней сапогом Ганнингтона, струями выбрасывало фиолетовую жидкость, как если бы ее качали насосом.

Я застыл, во все глаза глядя на эту небыль. Из студня, меж тем, вышла струя помощнее, долетевшая уже до матроса и забрызгавшая его сапоги и штанины. Он и так нервничал до того – в той невозмутимой манере, что присуща невеждам, – и испуг его неуклонно рос все это время; и вот теперь, в переломный момент, парень просто заорал благим матом и дал деру. При этом, уступив ужасу перед тьмой, окутывавшей все палубы, он вырвал у второго помощника лампу из рук – и только потом побежал.

Сэлверн не проронил и слова: взгляд его был прикован к двухструйному фонтану из смердящего фиолетового флюида, бьющему из рыхлой плесневелой груды.

– А ну, вернись, шельма! – полетел в спину матросу зычный бас капитана Ганнингтона, но тот лишь шустрее припустил по плесени. Впрочем, особо шустро двигаться у него не выходило: подошвы его башмаков будто сильнее прилипали к размякшей субстанции. Он дергался из стороны в сторону, будто марионетка; лампа скакала в его руках, а под ногами у парня отчаянно хлюпало. Дыхание матроса сорвалось на затравленный панический хрип.

– Вернись с лампой! – снова рявкнул капитан, однако беглец будто и не слышал его. И Ганнингтон понял, что кричать бесполезно – губы его беззвучно шевелились, будто онемев от гнева на поправшего субординацию подчиненного.

В миг затишья я вновь уловил то биение внизу: «туп, туп, туп, туп». Отныне вполне различимые звуки доносились прямо из-под моих ног – из недр судна.

Вскоре они стали такими отчетливыми, что ничего другого я больше не слышал; разве что голос капитана, переступавшего с ноги на ногу в луже органического клейстера, худо-бедно пробился ко мне:

– Доктор, как думаете, что это за дела? Что может так…

У меня не имелось для него ответа, но на помощь пришел второй помощник, бросив всего два слова; его странно тонкий голос заставил нас с капитаном повернуть разом головы.

– Вон там! – почти провизжал он, указывая на грозно вздыбившуюся плесневелую опухоль. Продолжительная рябь прошлась от нее по палубе, сотрясла пол прямо под вторым помощником – и Сэлверн, издав хриплый вскрик, раскинул руки в стороны, чтобы удержать равновесие. Дрожь на палубе усилилась – тут уже капитан Ганнингтон покачнулся и, громко чертыхнувшись, расставил ноги. Второй помощник подскочил к нему и схватил за запястье.

– В шлюпку, сэр! – сказал он, произнеся именно то, на что у меня не хватило смелости. – Ради бога…

Он не закончил – его голос утонул в громком крике. Оказалось, что матрос, убежавший от нас, застрял на шкафуте[92], примерно в сажени от правого фальшборта. Он раскачивался из стороны в сторону и истошно кричал. Похоже, он пытался высвободить ноги, и свет от присвоенной им лампы вырисовывал невероятное зрелище: плесень вокруг него пришла в активное движение и облепила его пятки, судорожно наползая уже и на голени. Там, где она касалась ткани брючины, поднимался дымок – и вскоре показывалась незащищенная кожа; мерзостный слайм[93] растворил штанину с той же легкостью, с какой вода делает из салфетки мокрый бумажный струп. Вопя так, будто его разделывают заживо – что, скорее всего, было не так уж далеко от истины, – матрос с огромным усилием высвободил одну ногу. С пятки стекали, дымясь, остатки башмака и разваренной до полужидкого состояния кожи.

Я рванулся было помочь ему, но мое резкое движение напугало беднягу, и, потеряв равновесие, он опрокинулся в собравшееся вокруг него озеро слизи ничком. Напластования плесени, живущей своей дьявольской жизнью, с готовностью надвинулись на него сразу со всех сторон – и на моих глазах покрыли без остатка. Крик матроса оборвался. Там, где он упал, теперь трепетал вытянутый кокон, увеличивающийся с каждой секундой: плесень колышущимися волнами накатывала на него и потихоньку разглаживала, сплющивала.

Со стороны людей, дожидавшихся в гичке у борта, послышались громкие крики, и я увидел, как два перепуганных лица внезапно появились над бортом. На мгновение они были отчетливо видны при свете лампы, выхваченной матросом у мистера Сэлверна – она, как ни странно, стояла прямо и невредимо на палубе, немного в стороне от того места, где человека поглощали заживо. Лампа поднималась и опускалась в такт трепету мшистой поверхности – так лодка поднимается и опускается на небольших волнах. С чисто психологической точки зрения мне сейчас интересно отметить, что эти вот «скачки» лампы вверх-вниз на палубе больше всего потрясли меня, четко обозначив ужасающую невероятность – да что уж там, вопиющую немыслимость захватившей нас ситуации.

Лица матросов внезапно исчезли, раздались крики… Они будто споткнулись, или что-то атаковало их ниже релинга. Так или иначе, они призывали нас уходить – спасаться как можно быстрее! В этот момент я почувствовал, что моя левая нога внезапно и грубо утянута вниз страшным и болезненным хватом. Я вырвался на свободу, издав гневный, испуганный рев. Палуба, насколько хватало глаз, ходила ходуном, и мне вдруг стало ясно, что я громко, надсадно заклинаю, сам себя не слыша: