Уильям Ходжсон – Тварь среди водорослей (страница 68)

На пути следования мы зашли на Мадагаскар, где высадили нескольких пассажиров; затем направились на восток, намереваясь зайти на Северо-Западный мыс; но примерно в ста градусах к востоку мы столкнулись с ужасной непогодой, оборвавшей нам все паруса и вдобавок сломавшей кливер и фок-мачту.

Шторм отбросил нас на север, на несколько сотен миль, и оставил в весьма плачевном состоянии. Корпус трещал по швам, воды в трюм налилось примерно на три фута. Кроме кливера и фок-мачты пострадал и верх грот-мачты; еще мы потеряли две шлюпки и клетку с тремя превосходными поросятами – ее смыло за борт едва ли не за полчаса до того, как стих ветер. Стих-то он быстро, а вот ударная сила волн сохранялась еще несколько часов.

Незадолго до наступления темноты ветер унялся, а поутру нас ждала великолепная погода – спокойное, лишь чуть-чуть волнующееся море, яркое солнце и штиль. Кроме того, у нас появилась компания: как указал мистер Сэлверн, второй помощник, примерно в двух милях к западу находилось еще одно судно.

– Экий бродячий пакетбот, доктор! – произнес он, передавая мне подзорную трубу. Я поглядел на корабль вдалеке и, кажется, понял, к чему он клонит, так что сказал:

– Ну да, мистер Сэлверн, он явно много где побродил – на вид ужасно старый.

Он посмеялся надо мной в своей обычной незлобивой манере.

– Сразу видно, что вы не моряк, доктор, – заметил он. – Я говорю «бродячий» в том смысле, что он отбился от человека. Это брошенное судно, и по морям его носит, готов об заклад биться, уже не первый десяток лет. Приглядитесь к обводам – к кормовому подзору, баку и водорезу. Посудина стара как мир, сам Дэви Джонс от нее отказался. Посмотрите на наросты на ней, на толщину стоячего такелажа – там все в соляных отложениях; видите же, белеет на солнце? Это был малый барк, но разве не видите – ни ярда реи на подобающем месте. Все прогнило, попадало с крепежей. Диву даюсь, как стоячий такелаж не оборвался. Надо попросить старика-кэпа, чтобы выделил нам шлюпку и разрешил обследовать судно. Оно того, думаю, стоит.

Однако весь день команда «Хеопса» была занята требующим времени и сил ремонтом мачт и снастей, так что, думаю, вы сами представляете, почему никому не было дела до какой-то там реликтовой посудины. Часть этого времени я провел, проворачивая вместе с другими один из палубных кабестанов[87], ибо физические упражнения благотворно влияют на выгонку желчи из организма. Старый капитан Ганнингтон похвалил мой энтузиазм да и сам в итоге встал на проворот. За общей работой мы с ним и разговорились. Невзначай я упомянул и брошенное судно, и капитан заметил, что нам повезло не налететь на него во мраке – лежало оно прямо с подветренной стороны от нас, судя по тому, как мы дрейфовали во время шторма. Кэп также считал, что корабль – странный на вид и однозначно древний; но в этом последнем вопросе он явно был осведомлен куда меньше, чем второй помощник, поскольку, как я уже сказал, был человеком неграмотным и не знал о морском деле ничего, кроме того, что почерпнул из непосредственного опыта мореходства. Ему явно не хватало книжной науки о судах, существовавших в былые времена.

– Это плавучий музей, доктор, – только и смог сказать он.

Когда я упомянул, что было бы интересно подняться на борт такого «музея» и глянуть, чем можно поживиться, он кивнул – будто такая мысль уже приходила ему в голову и даже не противоречила общему плану нашего вояжа.

– Как работу закончим, так сразу, доктор, – сказал он. – Прямо сейчас людей я вам не смогу выделить, вы же знаете. Нужно привести наш корабль в порядок и подготовить его как можно лучше к дальнейшему плаванию. Но потом мы возьмем мою гичку[88] и во вторую полувахту, с четырех до восьми вечера, наведаемся туда. Волна улеглась, так что отчего бы не развеяться.

В тот вечер, после чаепития, капитан велел экипировать гичку и спустить ее за борт. С нами вознамерился отправиться второй помощник, и шкипер пообещал ему присмотреть, чтобы нам передали пару-тройку хороших ламп, поскольку вот-вот должно было стемнеть. Чуть позже мы уже плыли по спокойному морю с командой из шести человек на веслах и развивали весьма приличную скорость.

А теперь, господа, я перехожу к максимально точному изложению как главных, так и нюансных событий инцидента – чтоб вы могли шаг за шагом проследить его раскрытие, – так что лучше вам сейчас быть повнимательнее. Я сидел на корме со вторым помощником капитана и рулевым, и по мере того, как мы подплывали все ближе и ближе к незнакомому судну, я изучал его со все возрастающим вниманием – как, впрочем, и капитан Ганнингтон со вторым помощником. Оно находилось, как вы уже услышали, к западу от нас, и сполохи заката полыхали на его боках алой зарницей. Очертания бортов казались чуть размытыми и нечеткими из-за ореола света, почти лишавшего глаза возможности что-либо разглядеть; гниющие рангоуты и стоячий такелаж утопали в огненном великолепии. Именно из-за этого эффекта заката мы увидели, что судно все окружено какой-то странной пеной неуловимого оттенка – коричневого, как выяснилось, когда мы подошли к нему довольно близко. Охватывая старый корабль, пена распространялась от него крупным, в пару сотен ярдов, пятном. Разлив тянулся к востоку, мимо правого борта нашей шлюпки, и длился в ту сторону еще где-то двадцать фатомов.

– Странная штука, – отметил капитан Ганнингтон, перегибаясь через борт и глядя на воду. – Что-то в грузе, похоже, прогнило и вытекло через швы.

– Гляньте на корму и нос, – воскликнул второй помощник. – Как там все заросло!

Как он и сказал, под носом и короткой стойкой за кормой расцвели огромные колонии странных с виду морских грибов. С обрубка кливера и водореза свисали целые «бороды» слизи и морских сорняков, сбегавшие к окольцевавшему корабль разливу. Шлюпка прошла мимо правого борта – мертвенно-белого и грязного, без названия на нем, но с какими-то прожилками и пятнами более насыщенного цвета.

– От него валит пар или дымка, – снова заговорил второй помощник. – Это видно на свету. То появляется, то исчезает – смотрите!

Я понял, что он имел в виду: над старым судном то ли скопились какие-то газы, то ли оно само их источало.

– Это, кажись, самовозгорание! – воскликнул, щурясь, капитан Ганнингтон. – Будем исследовать с осторожностью, парни. Может, конечно, это рукотворный огонь – а ну как на борту до сих пор какой-то бедняга обитает… Но это вряд ли!

К этому времени мы были уже в паре сотен ярдов от старого заброшенного судна и бороздили коричневую пену. Когда вода стекала с поднятых весел, я услышал, как один из матросов ругнулся себе под нос: «Чертова патока». Да, сравнение весьма точное! По мере приближения гички к старому кораблю пена становилась все гуще и гуще – и даже в какой-то момент начала мешать продвижению.

– Поддайте жару, молодцы! Вложите всю силушку богатырскую! – возгласил капитан Ганнингтон дирижерским тоном. Повисла звенящая тишина, нарушаемая только мерным дыханием гребцов и приглушенным, настойчивым хлюпаньем весел, погружающихся в густую жижу цвета кофе с молоком и прокладывающих путь нашей утлой ладье. Пока мы плыли, я уловил в вечернем воздухе какой-то странный запах. У меня не имелось сомнений, что он поднимается от разлива и запачканных в мути весел, но я не мог дать ему названия; и все же в каком-то смысле он казался мне смутно знакомым. Мы подступили почти вплотную к дряхлому судну, его озаренный меркнущим светом заката борт нависал у нас поверх голов. Капитан скомандовал налегать на носовые весла и готовить багор, что и было сделано.

– Там, на борту! Эй! На борту! – крикнул капитан, но ответа не последовало. Глухой звук его голоса терялся в открытом море при каждом воззвании. – Эй! Там, на борту! Эй! – кричал он раз за разом, но никто не откликался. Пока Ганнингтон голосил и выжидающе высматривал, не выглянет ли кто из-за оплывшего релинга, я все сильнее ощущал странную подавленность, если не сказать нервозность. Эти чувства отхлынули в какой-то момент, но я до сих пор помню, как вдруг остро ощутил подступившую со всех сторон темноту. В тропиках быстро темнеет – хотя, совершенно точно не «по щелчку пальца», как воображают иные бульварные сочинители. Тут дело было не в том, что наступающие сумерки заметно сгустились за очень короткое время, а скорее в том, что мои нервы внезапно натянулись, как струны арфы. Я особо отмечаю свое состояние, потому что обычно спокоен как слон. Возможно, в свете того, что произошло дальше, есть смысл обратить на это внимание.

– На борту никого нет! – воскликнул капитан Ганнингтон. – Поддайте ходу, ребята!

Гребцы вложили всю свою силу в весла, и вдруг голос второго помощника, дрожащий от изумления, прорезал воздух:

– Взгляните! Да это же наш поросятник! Вон, вижу метку «Хеопса». Невероятно, но его прибило сюда, и он увяз в этой мерзкой трясине! Вот же диво дивное! – И правда, перед нами была та самая клетка, выкинутая штормом за борт. Встретить ее здесь показалось мне уж слишком странным совпадением. Меня кольнула мысль: как же клеть с тремя утопшими поросятами угодила сюда, в самую гущу разлива? Мы – при веслах, и то еле пробиваемся! Что-то здесь решительно не сходилось.