Уильям Ходжсон – Тварь среди водорослей (страница 67)

Я услышал, как она прошептала: «Иди сюда!» – и затем он оказался рядом с ней. Нагая гостья заключила его в объятия, и затем они вместе вышли через дверной проем. Я услышал его поступь на лестнице, и после этого мой сон стал пустым, без сновидений.

Пробуждение было ужасным: с палубы донесся дикий вопль. Ничего не соображая со сна, я вскочил с тюфяка и, запутавшись в нем, скатился на пол. С полминуты я сидел там, на полу, оцепеневший, завороженный липким страхом, не в силах пошевелить и пальцем. Но больше никто не кричал, и ступор мало-помалу отступил. Газовый рожок совсем погас, и помещение кают-компании освещал только падавший сквозь застекленную крышу мягкий предутренний свет еще не взошедшего солнца. Его было как раз достаточно, чтобы показать мне: Тренгорна рядом нет. Его ружье лежало на столе – точно там, где он оставил его в моем сне. Я громко позвал его по имени, но единственным ответом мне послужило глухое, призрачное эхо, пробежавшее по галерее окружающих пустующих кают. Тогда я бросился к двери и поднялся по трапу на палубу. Здесь, в мрачных сумерках, я оглядел пустой настил и бухты аккуратно сложенного такелажа – моего друга здесь не было. Я повысил голос, закричал во всю мощь легких… Мрачные, грозно нависающие скалы подхватили это имя и повторили его тысячу раз, пока мне не начало казаться, что голосит целая армия демонов. «Тренгорн! Тренгорн! Тренгорн!» – неслось из окружающего мрака. Я подбежал к левому борту и оглянулся – ничего! Бросился к правому – мои глаза что-то уловили в воде – целый сонм существ, плававших у самой поверхности. Я пригляделся, и сердце у меня в груди вдруг попросту встало. Я смотрел на множество бледных, отрешенных лиц, взиравших на меня в ответ печальными глазами. Казалось, что они покачиваются на воде, но в остальном никакого движения не было. Должно быть, я простоял так очень долго, потому что внезапно услышал плеск весел и не сообразил, какому миру этот звук принадлежит. А шлюпка тем временем уже огибала судно с другой стороны.

– Там, на носу, – услышал я крик Уильямса. – Вот и мы, сэр! – Лодка заскрежетала о борт. – Как у вас… – Тут мне показалось, что я увидел, как что-то стремительно ползет ко мне по палубе, мерзко, нечеловечески пресмыкаясь, и я вскрикнул и прыгнул к шлюпке – прямо на поручни.

– Отчаливаем! Отчаливаем! – закричал я и подхватил одно из весел.

– А как же мистер Тренгорн, сэр? – недоумевающе спросил Уильямс.

– Полагаю, он мертв! – крикнул я. – Ну же, отчаливаем!

Матросы, заразившись моим страхом, стали толкать и грести, покуда через несколько мгновений мы не оказались в нескольких десятках ярдов от «Счастливого возвращения». На мгновение славно набранная скорость сбилась.

– Уильямс, не мешкаем! – завопил я, обезумев от ужаса. – Прочь, прочь!

Пожав плечами, китобой повернул к проходу в открытое море. Мы проплыли мимо кормы брошенного судна, и я в последний раз поднял глаза на эту нависавшую над нами зловещую громаду. У гакаборта стояла женщина – болезненно бледная и нагая; с красивого лица с тонкими нежными чертами на меня невыразимо печально взирали темные глаза. Я узнал невесту Тренгорна – увидели ее и матросы. Они бросили грести, переглядываясь и косясь на меня с явным недоумением.

– Значит, вы все-таки нашли леди? – спросил Уильямс. – Ну, знаете ли, сэр, оно как-то неправильно, не по-божески, будет ее здесь броса…

И в это мгновение, так и не закончив фразы, старый китобой закричал.

Закричали матросы.

Закричал и я, потому что женщина протянула к нам руки…

Нет, не руки – щупальца с бескостными, беспрестанно сплетающимися когтистыми отростками вместо пальцев.

Я отшатнулся, соскользнул спиной вперед со скамьи и ударился затылком о дубовый борт шлюпки. Последнее, что я услышал перед тем, как потерять сознание, был хриплый от ужаса голос старого китобоя, механически командовавший:

– Ходу! Ходу! Ходу!..

Изолянт

– Все дело в материи, – сказал старый судовой врач, – в материи плюс в условиях. Ну и, может быть, – медленно добавил он, – в третьем факторе. Да, в третьем – но там, там… – Он оборвал свою загадочную фразу и взялся набивать трубку.

– Продолжайте, доктор, – сказали мы ободряюще и с большим нетерпением. Собрание проходило в курительной комнате «Санд-а-Лия», пересекавшего Северную Атлантику; доктор казался всем поистине замечательным персонажем. Закончив набивать трубку, он закурил и устроился поудобнее.

– Материя, – авторитетно сообщил он нам, – неизбежно выступает манифестом любой жизни – так сказать, точкой опоры, позволяющей проявить себя, выразить в определенной форме, понятной и очевидной для нас. Столь велика роль материи в создании того, что мы называем жизнью – алчно ищущей любые пути к проявлению, – что я однозначно убежден: при надлежащем стечении обстоятельств ожил бы и такой безблагодатный материал, как деревянный чурбачок. Ибо, говорю я вам, джентльмены, жизненная сила столь же неистово настойчива и столь же неизбирательна, как разрушителен огонь! Сущность жизни хаотична, но иные из наших «светлых умов» только сейчас начинают до этой истины доходить. Здесь впору усмотреть некий кажущийся парадокс, – подытожил он, качая старой седой головой.

– Да, доктор, – сказал я. – Вкратце, ваш аргумент заключается в том, что жизнь – это вещь, состояние, факт или элемент… называйте это как хотите… для чьего проявления и нужна вся окружающая нас материя. Сойдутся некие факторы, выстроятся условия – и вот она, жизнь. Другими словами, она – продукт эволюции, проявленный в материи и заданный условиями, так?

– В той мере, в какой мы понимаем мир, – так, – проговорил старый доктор. – Хотя, имейте ввиду – может существовать и третий фактор. Но в глубине души я верю, что это вопрос химии – условий и подходящей среды. При определенных условиях этот монстр по имени Жизнь может сделаться настолько могучим, что вберет в себя все, через что сумеет проявить себя. «Сила, порожденная определенными условиями» – хорошее определение; однако же, само по себе оно ничего не объясняет. Ровно так же в названиях «электричество» и «огонь» нет никакой поясняющей информации – это просто термины. Все три эти силы относятся к внешним силам – великим Чудовищам Пустоты. Ничто из того, что мы можем сделать, не создаст ни одного из них – наша сила лишь в том, чтобы, создав условия, сделать каждое из них доступным нашим физическим ощущениям. Я ясно говорю?

– Да, доктор, в каком-то смысле вы правы, – сказал я. – Но я с вами не согласен, хотя, кажется, понимаю вас. Электричество и огонь – это то, что я мог бы назвать естественными явлениями, но жизнь – это нечто абстрактное, своего рода всепроникающее бодрствование. О, я не могу этого объяснить! Кто бы мог? Жизнь духовна! Она – не просто порождение каких-то условий, вроде огня или электричества, приведенных вами в пример. Какая, право, циничная аналогия! Жизнь – своего рода исполненное духа таинство…

– Мой мальчик! – Старый доктор усмехнулся в усы. – Может, вы продемонстрируете мне таинства духа у моллюска или, скажем, краба? Я бы с удовольствием посмотрел! – Он одарил меня язвительной ухмылкой. – В любом случае, думаю, вы все уже догадались, что у меня в запасе история, подтверждающая гипотезу, что жизнь – не большее таинство или чудо, чем огонь или электричество. Но, пожалуйста, помните, джентльмены, что, поскольку нам удалось назвать и эффективно использовать эти две силы, они остаются такими же загадочными, как и прежде. То, что я собираюсь вам поведать, не объяснит тайну жизни, а лишь прояснит один из прецедентов, на каковой я опираюсь в своем ощущении, что жизнь – это, как я уже сказал, сила, проявляемая в определенных условиях, путем естественной химии. Она может использовать для своих целей и нужд самую неподходящую материю, ибо без материи не способна возникнуть и проявиться…

– Я не согласен с вами, доктор, – перебил я. – Ваша теория разрушила бы всякую веру в жизнь после смерти. Это было бы…

– Тише, сынок, – осадил меня старик со спокойной понимающей улыбкой. – Сначала послушай, что я тебе скажу; и вообще, что ты имеешь против материальной жизни после смерти, а? И если ты возражаешь против материального обрамления, напомню: речь идет о той жизни, какой мы понимаем ее в этом мире. А теперь, господа, прошу тишины, иначе я так и не начну рассказ.

Дело было много лет назад, в пору моей молодости. Я прошел экзамены и настолько переутомился, что меня решили отправить в морской круиз для отдохновения. Я был далеко не богат, но выход нашелся: я получил номинальную должность врача на пассажирском парусном клипере, следовавшем в Китай. Корабль назывался «Хеопс», и вскоре после того, как я погрузил на борт все свое снаряжение, он отчалил. Мы спустились по Темзе – и на следующий день бороздили дали пролива Ла-Манш.

Капитана звали Ганнингтон. Он был очень порядочным человеком, хотя и совершенно неграмотным. Первый помощник, мистер Берлис, отличался тихим, суровым, сдержанным нравом и большой начитанностью. Второй помощник капитана, мистер Сэлверн, пожалуй, по рождению и воспитанию представлялся наиболее социально образованным из троих, но ему недоставало их стойкости и неукротимого мужества. Он был более чувствительным, эмоциональным и даже нервозным человеком, зато самым тактичным из них троих.