Уильям Ходжсон – Тварь среди водорослей (страница 63)

Вероятно, это могло стать последней оплошностью в моей жизни, но моя жена спасла меня, выстрелив три или четыре раза в упор в краба. Ее револьвер был заряжен разрывными пулями, так что она разом положила готовое уничтожить меня чудовище. Потом подоспела очередь второго краба, отрывавшего от тела Хорька неровные ломтики; он переполз через мелко дрожащие ноги матроса и сделал два-три прыжка по направлению к нам. Я к тому времени успел оправиться и подобрать топор; к атаке я был однозначно готов и намеревался дорого продать жизнь.

Элиза выстрелила, выпустив последние пули, бывшие в барабане револьвера. Одна из них раздробила клешню краба, другая впилась в его могучее безобразное тело. Но краб – может быть, лишь по инерции – продолжал двигаться нам навстречу. Я отскочил в сторону и, улучив момент, когда чудовище проволакивало свое тело мимо меня, нанес крушащий удар топором. Лезвие врезалось в скорлупу, покрывавшую тело краба, с противным треском. Я с нечеловеческим напряжением вытянул увязший топор из тела чудовища – и принялся без устали рубить как попало, то рассекая членистые ноги в суставах, то стесывая «броню» кусками. Вытворяя это, я что-то протяжно кричал диким голосом.

Опомнился я лишь тогда, когда издыхающее чудовище на оставшихся от лап обрубках поползло в сторону, добралось до борта и свалилось гулко в воду. Мы одержали победу. На палубе не было ни единого врага. Наконец-то будучи способным уделить внимание Хорьку, я поспешил к тому месту, где лежал матрос. Но, Боже Всемогущий, в каком виде застал я этого несчастливца! На него стало страшно смотреть: за свою довольно-таки короткую атаку крабы умудрились обглодать тело до костей в иных местах. Из измочаленной клешней ноги кверху торчала выломанная кость; левая рука, оторванная выше локтя, валялась в луже крови на палубе, рядом с разрубленными топором лапами краба. Живот подвергся ужасной операций: крабы буквально распороли его. И тем не менее этот человек, уже потерявший три четверти своей крови, истерзанный и объеденный, еще жил, еще шевелился, еще стонал ослабевающим голосом… Большего ужаса я не мог тогда себе представить – не ведая, что ждет нас впереди!

Когда Хорек перестал шевелиться, я с содроганьем столкнул его истерзанное тело с палубы в воду. Только теперь мне пришло в голову: а как крабы забрались так высоко, прямо на корабль? Долго искать ответ не пришлось: трап оказался спущенным, да и кроме трапа с борта судна свешивались в воду здесь и там концы канатов. Всем этим запросто могли воспользоваться проклятые морские чудовища – отличающиеся, несмотря на иллюзию низкой маневренности, поразительною ловкостью.

Но стоило только поднять трап и обрубить концы висевших канатов – и мы могли быть уверены, что, по крайней мере, со стороны крабов нам уже не могла грозить опасность; и с этим делом медлить было решительно некогда. При помощи Элизы я выбрал трап и прочно его закрепил; потом обошел судно по борту и обрубил или подобрал все висевшие концы тросов.

Утром следующего дня, выйдя на палубу, я был поражен картиной, представившейся моему взору: тут валялась огромная клешня до двух метров длиной, там – осколок скорлупы в суповую чашку величиной; здесь – нога краба, отсеченная моим топором у самого корпуса морского зверя, а вот, совсем рядом – какая-то кровавая груда мяса и осколков скорлупы… Вся палуба была забрызгана противным липким ихором – кровью крабов; повсюду вились рои мух, Бог весть откуда взявшихся – раньше мы не замечали их присутствия. На какой-то рее сидела большая белогрудая чайка и пристально, упорно смотрела на палубу и на нас, словно безмолвный свидетель происходящей драмы.

После этого в течение шести месяцев я не решался…

Здесь в рукописи опять лакуна, но сохранились отрывки слов: «третья… тылка с за… безнадежная попытка». Потом рукопись говорить о том, что Макс, Элиза и их ребенок на ночь постоянно забирались в имевшуюся на пароходе блиндированную каюту, служившую капитану «Иоланты» для сохранения драгоценных грузов, денег, документов и т. п. Ввиду отсутствия на предшествующих страницах упоминаний о ребенке остается предположить, что бедное дитя, обреченное с первого же дня жить в столь необычайных условиях, явилось на свет уже после схватки пассажиров «Иоланты» с крабами. Ребенок внес луч радости в печальное существование двух изгнанников, уже не столь одиноких, как прежде. Но зато он же, этот несчастный ребенок, привлек новые поводы для тревоги: родителям казалось, что жизни ребенка со всех сторон грозит опасность.

И снова Макс рискнул пустить в ход свой подоскаф, чтобы бросить в открытое море пятую бутылку с письмами ко внешнему миру. При этом ему пришлось проплыть мимо еще не потонувшего плота Монктона и Хорька, и вид догнивающих досок, оплетенных сеткой всползших на них водорослей, возродил воспоминания об ужасной участи, постигшей двух матросов. Один убит, и тело его сожрано его товарищем, превратившимся в людоеда; ну а другой, этот самый людоед, съеден заживо морскими чудовищами. Словно само Небо пожелало покарать его за его страшный грех, послав ему такой ужасный конец…

Дальше рукопись Макса говорит о монотонной жизни на борту «Иоланты», о том, как подрастал ребенок и как порой у его родителей возрождались надежды на спасение: однажды буря пригнала почти вплотную к пароходу остов полуразбитого парусного судна. Макс воспрянул духом: он рассчитывал воспользоваться материалом, имевшимся на этом подарке океана, чтобы соорудить большую лодку и на ней покинуть «Иоланту», уплыв к обитаемым людьми краям. Но раньше, чем он привел в исполнение свое намерение, судно затонуло. Следом его пребывания в Саргассах осталась только кормовая доска с надписью «Джейн Грейвсбет».

После повествования об этом эпизоде рукопись содержит несколько отрывков фраз, чей смысл восстановить не удалось, а потом переходит к новой и, пожалуй, самой ужасной опасности, угрожавшей «Иоланте» и ее обитателям.

Это произошло в полдень ясного и тихого дня. Мы с Элизой находились на палубе. Элиза что-то шила, ребенок наш играл у ее ног, а я писал шестой комплект моих записей, готовясь в ближайшем будущем предпринять новое путешествие на верном подоскафе и отправить в мир весточку о наших злоключениях. Именно в это время какое-то необычайное явление на море привлекло мое внимание. Я не видел ясно, в чем дело, потому что не глядел на море, но мне показалось, что в одном месте из водорослей, словно ковром расстилавшихся на поверхности воды, влага заволновалась. Побежали круги, потом какой-то предмет тихонько выдался, всплыв из глубины, наружу – и сразу же ушел под воду. Мне он напомнил гибкую трость; заинтересовавшись этим явлением, я оставил мою работу и стал присматриваться. Несколько минут все было спокойно. Но вот в другом месте, приблизительно в ста саженях от борта «Иоланты», вода снова забурлила, из-под покрова водорослей показалось какое-то овальное тело. Потом…

Я не верил своим глазам. Я не мог осознать явление, предстающее передо мной, и, невольно вскрикнув, тут же позвал Элизу:

– Гляди, гляди!

Рукой я указал в ту сторону, где что-то странное творилось с морем. Казалось, из воды вдруг выросла длинная, тонкая, гибкая, корявая ветвь. Сначала она держалась плашмя над поверхностью моря, касаясь тонким концом пучка водорослей; потом оторвалась от зелени и, дрожа, колыхаясь, змеясь, поднялась выше. Должно быть, она поднялась на высоту около трех-четырех сажен.

– Господи! Что это? Что это такое? – лепетала побелевшими губами моя жена.

Рядом с первою загадочною «ветвью» вскоре появилась другая. Она обвилась вокруг первой, потом обе свились в клубок и скрылись под воду. Через минуту море закипело уже в десятке сажен от нашего судна, и на нас глянули дикие, огромные, полыхавшие зеленым огнем плоские глаза нового чудовища.

– Спрут! – вне себя от ужаса, закричал я. – Гигантский спрут!

Да, это был легендарный Кракен моряков средневековья – один подобный целому легиону чудовищ! Водоросли заметно затрудняли его маневры, мешали плыть к нам. Я зря счел ситуацию благополучной, следя за колебаниями мерзких кожистых бурдюков на этих придатках, достигавших местами и пяти-шести сажен длины – одно щупальце всплыло у самого борта «Иоланты» и грянуло о палубу, угрожающе вздувшись. Словно корявый канат, щупальце обвилось вокруг перил петлей, а за ним появилось второе, третье… И одно из них поползло по палубе, словно зрячее, дотошно ощупывая дощатый настил. Миг, и оно достало бы до нашего беззаботно игравшего на полу ребенка! Но в это мгновенье Белла, наша верная собака, неподкупный и самоотверженный друг, с лаем бросилась вперед и загородила собой дитя. Тут уже и я очнулся от охватившего меня оцепенения, бросившись на помощь Белле. Ударом топора я отсек большой кусок щупальца, достигавший величины не менее двух метров. Ко мне потянулась пара других придатков, но я уже бежал прочь с палубы, сознавая полную бесплодность борьбы с титаном, способным в одиночку обступить судно со всех сторон. Элиза еще раньше успела схватить нашего ребенка и убежать в каюту; Белла бежала с ними. Буквально скатившись по крутой лестнице в коридор с чередою дверей в каюты, я едва успел захлопнуть люк, как что-то со страшной силой грянулось о него и доски вокруг жерла затрещали самым недвусмысленным образом. Я предвидел, что люк не выдержит напора; но у нас осталось еще одно средство спасения – наша блиндированная каюта. И вот мы забрались в нее и притихли – а на палубе, очевидно, творилось что-то ужасное. Там что-то трещало, с грохотом падало, разбивалось; весь корпус парохода содрогался. Может быть, меня обманывали мои чувства, но я готов был поклясться, что судно кренилось то на один, то на другой борт. Казалось, оно погружается в воду под непомерно чудовищной тяжестью! Не ведаю, что это могло быть! Единственное идущее мне на ум объяснение: спрут забросил изрядную долю своей туши прямо на злополучный пароход в поисках отверстия, ведущего внутрь посудины. Кажется невероятным? Но все пережитое нами на борту «Иоланты» столь же фантастично, невероятно!