Уильям Ходжсон – Тварь среди водорослей (страница 62)

– Эй! – кричу я Хорьку. – Это вы? Где ваш товарищ, что с ним случилось?

– Еды! Ради всего святого, дайте мне поесть! – не то стонет, не то рычит матрос, резко простирая ко мне исхудалые руки. – Я уже четвертые сутки ничего не ел!

Опасаясь пристать к плоту, чтобы не подвергнуться нападению обезумевшего от ужаса и голода человека, я перебросил на плот несколько захваченных с собой сухарей.

– Спасите меня! – умолял Хорек, жадно глотая сухари и запивая их водой из бочонка, что был при нем. – Возьмите с собою на пароход! И будь я проклят, если когда-нибудь покину судно на плоту! Это все Монктон виноват, но он поплатился!

– Он утонул?

Странная гримаса исказила лицо Хорька. Глаза блеснули.

– Нет, я убил этого негодяя!

– Вы его убили? За что? О Господи!

– Он… он хотел убить меня! Он был голоден, и…

– Но вы-то, вы? Что вы сделали с ним?

Потупив глаза, Хорек ответил глухим голосом:

– Я был голоден. Голод терзал мои внутренности… И во всем был виноват Монктон! Остатки я отправил за борт – угостил рыб…

– Остатки? Вы сделались людоедом?! – вне себя от ужаса и отвращения вскричал я.

– Я умирал с голоду! – тупо твердил он. – Я просто умирал с голоду… И… и он был уже мертв, а я еще жив…

Кровь застыла у меня в жилах. Что я должен был делать? Оставить этого человека на его плоту? Но это было бы бесчеловечно – обречь его на гибель! Взять его обратно на борт «Иоланты»? Но ведь он людоед! Он убийца и людоед!

– Заклинаю вас, сэр, возьмите меня! – кричал он душераздирающим голосом. – Судно полно припасов! Я… я буду вашим рабом. Я на что-нибудь пригожусь! Право же, я на что-нибудь пригожусь! Только возьмите меня на судно! Может быть, я придумаю что-нибудь, и мы с вами, сэр, еще вывернемся из беды! Мы устроим что-нибудь, какой-нибудь новый плот или лодку, и поплывем…

– И вы, проголодавшись, убьете и съедите меня? – спросил я с горьким смехом.

– О, сэр?! – с пафосом воскликнул Хорек. – Почему вы так дурно думаете о бедном матросе? Право же, Монктон был виновен решительно во всем. Это по его вине волна смыла два ящика с последней провизией. И потом, я ел мало, очень мало, а Монктон каждый день жрал, как свинья, и пил, не просыхая. Потом… потом, однажды ночью, он пытался зарезать меня! Но я похитрее оказался… я всего лишь защищал свою жизнь, не более того!

– Но есть-то его было зачем, несчастный?..

Хорек не отвечал. Кончилось тем, что я сжалился над парнем и предоставил ему шанс добраться до «Иоланты», раздвигая водоросли перед плотом. Если бы я подошел близко к разбитому плоту, вне всякого сомнения, этот негодяй мог попытаться покончить со мной, как он покончил с Монктоном. Дело шло убийственно медленно, но все же мы продвигались к пароходу, с чьей палубы за нашими маневрами следила моя Элиза.

– Слушайте, вы, животное! – крикнул я Хорьку на подступах к борту.

– Что прикажете, сэр?

– На судне находится второй пассажир.

– Я помню, сэр!

– Это моя жена!

– Как скажете, сэр!

– Я не скажу ей ни слова о том, что вы сделали с Монктоном.

– Благодарю вас, сэр!

– Но и вы должны в рот воды набрать, понятно?

– Разумеется, сэр!

– Вы скажете, что Монктон погиб во время бури, снесшей его с плота в воду. Но если вы проболтаетесь…

– Упаси меня Бог, сэр! Леди не узнает ничего об этой неприятной истории!

Хорек называл акт каннибализма «неприятной историей», и только! Он явно ничуть не раскаивался, не стыдился вовсе своего деяния! «Я был голоден» – вот и весь сказ! Вообще говоря…

Тут в рукописи Макса опять обнаруживается лакуна; по-видимому, описан известный период пребывания на борту «Иоланты», когда спасенный им Хорек держался на пароходе корректно – покуда не оправился от истощения. Затем что-то произошло между Максом и Хорьком, причем в деле была замешана Элиза. В чем суть, догадаться трудно; так или иначе, в следующем отрывке Макс рассказывает о предательском нападении Хорька на Элизу в то время, когда Макс отправился на своем подоскафе бросить вторую бутылку с записями.

…я слышал негодующий голос Элизы и ее крик:

– Уйди, или я, видит Бог, застрелю тебя!

Но ей не пришлось стрелять: я вовремя подоспел к порогу каюты. Должно быть, Хорек услышал мои шаги. Он повернулся к двери; но не успел сделать и шага, как я сбил его с ног, обезумевший от злости на эту гадину.

– Макс, Макс! – повторяла она. – Не убивай его! Он все же человек!

– Он человек? – вне себя крикнул я. – Он подонок! Он подлый насильник и людоед!

– Людоед? – ахнула Элиза.

– Да, да, людоед! Он убил своего товарища Монктона, такого же зверя, как и он сам, и съел его тело! Он убьет и нас с тобой! Я удавлю его!

– Не пачкай своих рук, Макс, кровью такого существа! – брезгливо сказала Элиза.

Я несколько опомнился, остыл. Хорек по-прежнему неподвижно лежал на полу каюты. Я достал связку тонких, но крепких веревок и связал его по рукам и по ногам, потом выволок его из каюты и бросил на палубу. Все это я проделал словно во сне, не задаваясь вопросом о смысле моих действий. По существу, конечно, было бы гораздо проще швырнуть негодяя в воду или сплавить его в трюм, в тот самый карцер, откуда я его в свое время вызволил. Но все это как-то не пришло мне в голову в тот момент, когда я, еще весь охваченный злостью на негодяя, выволакивал его, связанного по рукам и ногам, на палубу «Иоланты».

В ту же ночь произошло наше первое знакомство с крабами Саргассова моря.

Вечером, убедившись, что Хорек лежит на своем месте и ни в коем случае не может освободиться от веревок, мы с Элизой забрались в свою каюту и забаррикадировались в ней. Должно быть, часов около одиннадцати ночи Элиза обратила внимание на странные звуки, доносившиеся к нам с палубы – казалось, кто-то ходил по ней, стуча ногами в деревянных сабо: топ-топ-топ… тук-тук-тук. А потом вдруг раздался дикий, нечеловеческий вопль Хорька:

– Помогите! Помогите! Спасите!

Как безумный, я вскочил со своей койки и ринулся к двери, но Элиза удержала меня.

– Куда ты? – вскричала она.

– Там что-то происходить! Хорек находится в опасности!

– А вдруг это ловушка?

– Ты его слышала сейчас? Едва ли!..

– Я пойду с тобой!

Тем временем с палубы по-прежнему доносился отчаянный крик Хорька, прямо-таки душераздирающим голосом звавшего на помощь. Позабыв о том, что мне и самому может грозить какая-нибудь опасность, я выбежал на палубу, держа в руках револьвер. Элиза со вторым револьвером следовала за мной.

– Помогите! Скорее, скорее! – хрипел Хорек.

Палуба «Иоланты» была освещена лунным светом, удивительно ярким, позволявшим разглядеть все, вплоть до мелочей. Но, выбежав из кают-компании, я в первое мгновение не мог даже понять, что, собственно, случилось. Мне показалось, что я нахожусь в бреду.

Дело в том, что палуба на корме – как раз там, где лежал Хорек, – будто шевелилась, колыхаясь и по временам словно вспухая, топорщась странными темными наростами. Один такой нарост как-то совершенно неожиданно оказался в двух шагах от меня. Элиза ахнула, схватила меня за руку и оттащила в сторону.

– Крабы! – только и сорвалось с ее губ.

Да, это была целая армия отвратительнейших существ, каких может породить только самая необузданная фантазия. Какие-то темные лепешки с суставчатыми тонкими ногами и колоссальными клещами быстро переползали с места на место, сталкиваясь телами, словно броненосцы, – при всяком соударении раздавался противный треск, как если бы тут дрались скелеты мертвецов, восставших из могил: клац-клац, топ-топ.

И этот стук время от времени прорезывался отчаянным криком Хорька:

– Помогите! Ай! Проклятье! Помогите! Спасите! Ой! Они меня жрут! Спасите!

Почти не думая, я разрядил револьвер, произведя шесть выстрелов в копошившуюся на палубе массу морских чудовищ. Думаю, ни одна моя пуля не пропала – не могла пропасть, – даром, ибо, повторяю, палуба была буквально покрыта переползающими с места на место колоссальными крабами. Но, с другой стороны, не думаю, чтобы эти пули могли причинить нашим врагам особенно много вреда: природа наделила их такой броней, что тут стрелять следовало бы не из револьвера, а из какого-нибудь пулемета… Тем не менее грохот пальбы произвел известный эффект: в мгновение ока десятки колоссальных крабов ринулись прочь с палубы, попросту бросаясь через борт в воду. Они гулко шлепались в волны и исчезали под водой; палуба опустела. Но там, где лежал Хорек, еще копошились двое крабов – самые крупные, судя по всему, особи.

Затрудняюсь теперь определить их размеры – но, сдается мне, я не ошибусь, сказав, что сами тела этих чудовищ равнялись по размеру (по диаметру, правильнее говоря) круглому столу, вмещающему двенадцать или шестнадцать человек без особого стеснения. Одно чудовище сидело на ногах Хорька и глодало матроса ужасными челюстями. Другое, словно выступая сторожем, держалось около головы жертвы, грозно задрав кверху обе колоссальные клешни.

Сунув в карман явно бесполезный револьвер, я беспомощно заозирался вокруг, ища какое-нибудь другое оружие. А злополучный Хорек, заживо пожираемый крабами, уже не кричал, а только хрипел, и лишь иногда из его груди вырывалось что-то, похожее на скулеж.

Мой взор упал на валявшийся под ногами топор с длинной рукояткой – он служил нам для всяческих работ. Более подходящего оружия в настоящих условиях я не мог найти. Едва успев схватить его, я столкнулся чуть ли не вплотную с крабом – всего в один обманчиво неуклюжий, а на самом деле фантастически быстрый скачок эта тварь поравнялась со мной. Краб как-то странно шипел, и его выпяченные вперед глаза на стебельках, казалось, тлели темным огнем. Огромная правая клешня, напоминавшая чудовищных размеров портняжные ножницы, угрожающе поднялась в воздух, чтобы схватить меня поперек тела. Ни на минуту не сомневаюсь в том, что такая клешня могла буквально перерезать мое тело пополам! Но я вовремя атаковал, отчаянным ударом топора начисто срубив ее. В то же мгновение второй клешней краб нанес удар, вполне способный, полагаю, раздробить мне обе ноги в коленях. На счастье, клешня врезалась в преграду – в какой-то ящик, стоявший между мной и этим чудовищем. Дощатая стенка ящика с хрустом проломилась внутрь, а я оказался сшиблен с ног – и, падая, выпустил топор из рук.