Уильям Ходжсон – Тварь среди водорослей (страница 61)
– О Господи! Да разве я это отрицаю? Я помню, что нас освободили именно вы! Но что же делать, сэр? Смотрите – тут, на палубе, исключительно все материалы, пригодные для строительства… Мы даже кое-где переборки выломали… Судно-то, сэр, железное, поди сыщи на нем хорошее дерево, мало его! Наш плот сможет держать, положим, трех взрослых человек. Но четырех… нет, сэр, куда уж! Если возьмем четвертого, придется сидеть в воде чуть ли не по пояс! И потом, подумали ли вы о провизии, о воде? У нас впереди, возможно, целые недели странствия по океану! Надо запастись основательно… Если нас будет на плоту четверо, пиши пропало! Нет, сэр, ничего из этого не выйдет – не может выйти! Но вы, сэр, не падайте духом… Право же, вам совсем незачем падать духом!
– Благодарю за совет! – отмахнулся я язвительно.
– Нет, право же! – не унимался Хорек. – Дело вовсе не так плохо! Мы с Монктоном осмотрели все судно. Оно, ей-богу, в отличном состоянии. Во-первых, течи и малейшей не найти – будет плавать так же славно, как пробка! Долго, очень долго ему еще держаться…
– Так почему же вы торопитесь его покинуть? – спросил я.
– Мы? – несколько опешил Хорек.
– Да, вы и Монктон!
– Странный вопрос…
– Ничуть не странный! Вы, матросы, уверяете меня, пассажира, что все обстоит очень благополучно, что нет никакой надобности беспокоиться… что мне нужно сидеть на судне и ждать у моря погоды – покуда оно не разобьется о подводные скалы и затонет или пока не сядет на мель! Сами вы, тем временем, строите плот и не хотите брать нас с собой!
– Не то, что не хотим, сэр, а… а не можем! Ей-богу, не можем!
– Довольно этих разговоров! – оборвал я матроса. – Не хотите, не можете – для нас это не представляет ни малейшей разницы в итоге. Словом, вы покидаете судно, а мы осуждены оставаться на нем – так?
Хорек мотнул головой и отошел в сторонку. Тут же Монктон крикнул ему сердито:
– Будет тебе языком ляпать! Пора спускать плот! Иди сюда!
Я, собственно говоря, не видел, как именно они спускали плот на воду с пароходной палубы. Дело в том, что я удалился в каюту, где меня ждала, прячась, Элиза, и вышел только тогда, когда плот уже колыхался на волнах у борта «Иоланты», и матросы нагружали его бочонками с водой и ящиками со съестными припасами. Они пристроили к плоту подобие мачты с прямым парусом и, когда нагрузка была кончена, обрубили канаты, связывавшие плот с пароходом. В это время дул не очень сильный, но ровный ветер с севера, медленно гнавший пароход к югу. И как только беглецы подняли свой парус, их плот стал довольно быстро отходить от «Иоланты», направляясь не на юг, а на юго-запад. Я долго следил за плотом – он еще часа три-четыре маячил на горизонте, покуда не настала ночь. Тогда мрак поглотил и плот, и его пассажиров.
Впервые за время хозяйничанья на судне Монктона и Хорька Элиза вышла на палубу. Стоя рядом со мной, она глядела опечаленным взглядом в несколько туманную даль – в ту сторону, где должен был быть сейчас плот.
– А мы с тобой, Макс, теперь здесь одни, – еле слышно прошептала она, и по ее белой щеке скатилась одна-единственная сиротливая слезинка.
– Нет, не одни! – откликнулся я. – На нашей стороне Всевышний. На людскую помощь нам надеяться и рассчитывать нечего. Но мы можем уповать на помощь Божию!
Моя жена ничего не ответила на эти слова. Да, признаюсь, я и сам говорил без веры в сердце. Надежды на спасение для меня точно так же таяли.
Трое суток спустя течением принесло «Иоланту» именно туда, где она находится и по сей день. Я не знаю, что это такое. Я ведь не моряк и о морской жизни имею самое смутное представление. И тщетно я вспоминаю все, прочитанное мною в детстве о море, тщетно напрягаю память. Может быть, мозг, утомленный испытаниями, попросту отказывается мне служить?
Началось с того, что около «Иоланты» появились в море – сначала в незначительном количестве, потом все больше и больше – какие-то бесконечно длинные нити водорослей, словно выраставшие прямо со дна морского и тянувшиеся к поверхности. «Должно быть, земля близка», – решил я и внимательно стал присматриваться к горизонту в надежде на близость какого-нибудь острова или даже континента. Увы – куда ни кинь взгляд, повсюду одна лишь вода в ржаво-зеленых крапинах водорослевых сплетений! Мало-помалу пароход заходил все глубже в эти дебри. Мне казалось, что «Иоланта» начинает заметно замедлять ход, словно водоросли, опутывая ее снизу, мешали ей двигаться. Однако всю ночь и часть следующего дня покинутое судно все же еще двигалось, иногда выплывая на пространство, где водорослей было сравнительно мало.
И только к вечеру «Иоланта», как казалось мне, окончательно застряла в водорослях. Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, что пароход был прижат течением к песчаной отмели, врезался в нее корпусом, да так и застыл, несколько накренившись вбок. Странствия по морю закончились раньше, чем я этого ожидал – и прошло немало дней, покуда я и Элиза сжились с этою мыслью, восприняли ее. Нам все казалось, что этого быть не может; вот-вот что-нибудь случится! Может быть, поднимется буря, сорвет судно с мели, уведет «Иоланту» в открытое море – разметав, разорвав, как паутину, проклятые водоросли, заплетшие корпус парохода. Или, может, нахлынет течение – размоет отмель и, опять-таки, угонит куда-нибудь наш лежащий чуть ли не на боку плавучий дом. И опять мы будем скитаться по морю…
Но шли дни, а «Иоланта» стояла неподвижно, и вокруг все гуще и гуще заплетались водоросли, пока, наконец, не покрыли все море вокруг на огромное пространство. Только с верхушки мачты, вскарабкавшись по вантам, я видел, казалось, где-то вдали голубоватую полоску свободной от этих морских сорняков воды. Тогда именно я бросил в море первую бутылку с описанием случившегося с нами. Я был так наивен, что бросил ее около самого парохода, прямо с палубы, и она, конечно, застряла, опутанная водорослями, словно жадно тянувшимися к ней. Осознав свою ошибку, я решил исправить ее. Но как? Ясно для меня было одно: нужно любым способом отойти от парохода и добраться до открытого моря.
Обыскав весь борт, я разжился-таки парой досок и несколькими запасными веслами. Из части весел и досок я соорудил подобие плота и сбросил его в воду. Правильнее было бы назвать мое оригинальное суденышко подоскафом[86] – но, так или иначе, оно могло служить моим целям: спустившись по канату на него, я убедился, что оно может скользить по водной глади. Правда, водоросли заметно мешали ему двигаться быстро, но все же можно было при помощи весла или шеста, упираясь именно в водоросли, продвигаться туда и сюда.
Я поднял брошенную первую бутылку с моими записями и ранним утром отправился в опасный путь, от парохода к открытому морю. Только к вечеру удалось мне возвратиться назад – так далеко было свободное от водорослей море!
Элиза, бледная, как полотно, стояла на палубе.
– Господи! – вскрикнула она, когда я, усталый и измученный, поднялся по трапу на судно. – Я думала, Макс, что ты никогда, никогда не вернешься!
– Как видишь, ты ошиблась! – со слабой улыбкой отозвался я. – Но я голоден и устал! Молю, дай мне чего-нибудь поесть!..
Всю ночь мы не спали: нервы разошлись, кровь волновалась. Всю ночь мы говорили об отправленном нами из «страны изгнания» вестнике живому миру, о поплывшей Бог весть куда бутылке с письменной просьбой прийти нам на помощь. Нам казалось, что бутылка скоро-скоро доплывет до какого-нибудь берега. Там ее подберут рыбаки, откроют, оповестят власти о том, что двое несчастливцев, отрезанные от мира, находятся на покинутом судне…
Должно быть, через пять или шесть дней после этого я увидел в нескольких верстах от «Иоланты» нечто новое. При помощи подзорной трубы я разглядел, что это было подобие низко сидящей в воде большой лодки с низкой мачтой, укутанной бесплодно треплющимися ошметками паруса. Мне казалось, что я вижу на борту лодки какое-то живое существо; по крайней мере, нечто от времени до времени двигалось около мачты. С замиранием сердца я спустил на воду мой «подоскаф» и направился на нем к странной лодке.
– Взял ли ты револьвер? – кричала мне вслед Элиза.
– Конечно, взял, хотя он совершенно бесполезен! – отозвался я.
– Ради бога, посмотри, заряжен ли он! – продолжала кричать моя жена.
– Да, конечно же!
– Будь осторожен!
– Хорошо! До скорого!
Часа полтора, должно быть, ушло на мой путь от «Иоланты» до той предполагаемой «лодки». Но уже за километр от нее я понял, что это такое: это был полуразбитый плот. А еще через несколько минут я знал и то, откуда взялся этот плот – его соорудили Монктон и Хорек, когда покидали злополучную «Иоланту». Его пригнало течением ровно туда же, куда прежде принесло наш пароход.
Но вот мой «подоскаф» уже скользит в непосредственной близости от остатков плота. Я ясно вижу странную, фантастическую человеческую фигуру, держащуюся около мачты. Я различаю даже лицо этого несчастного. Это Хорек. Но где же Монктон? Куда мог деваться этот угрюмый силач?.. Ближе, ближе к плоту пробирается, скользя над водорослями, мой подоскаф…