Уильям Ходжсон – Тварь среди водорослей (страница 60)

Нет, кровь стынет в жилах, когда я вспоминаю о пережитых нами ужасах. Временами мне кажется, что я сошел с ума и все, что я тут рассказываю – бред больного воображения. Но нет же, нет! Вон, на стенке моей каюты, висит клешня одного из крабов – разве это сон? Разве это призрак? Вот набросанный мной рисунок с натуры; делал его, конечно, по памяти, но очень заботясь о том, чтобы не погрешить сильно против истины. Вспоминая их, я пытался определить их величину, сравнивая с величиной частей «Иоланты». Да, я был тогда словно в бреду, ибо только что мы ушли от гибели, только что были на волосок от смерти. Тем не менее, однако, я ручаюсь, что мой рисунок совершенно правилен, ошибки в указании размеров быть не может. Мне не поверят, я знаю! И, собственно говоря, я сознаю, что мне не следовало бы вовсе писать обо всем, пережитом нами на борту «Иоланты». Следовало бы написать просто, что мы погибаем, что мы оторваны от мира, осуждены на пребывание в тюрьме, затерянной в просторах океана, и что мы просим ближних прийти нам на помощь, а если это невозможно, то чтобы они, эти столь далекие от нас «ближние», хоть помолились о нас, о наших душах.

Итак, я приступаю к последовательному изложению всех перипетий нашей жизни с того момента, как мы сделались пассажирами «Ио…»

Здесь в рукописи следует порядочная лакуна. Анализируя дальнейшее ее содержание, можно с должной степенью вероятности установить, что трехмачтовый пароход «Иоланта» неизвестной национальности и неизвестно к какому порту приписанный, идя из Европы к берегам Южной Америки, а может быть, направляясь в Австралию, потерпел аварию и был покинут командой, но на борту по каким-то неведомым причинам остался автор записок, его жена и собака по кличке Белла. Кажется, в момент оставления экипажем судна данные пассажиры попросту замешкались в своей каюте. Может быть, двери каюты были чем-либо завалены. На это указывает сохранившийся отрывок фразы: «…пришлось взломать, чтобы выйти на палубу. Тем временем лодки отошли от парохода очень…». Следующий отрывок говорить о том, как покинутыми пассажирами были отысканы еще находящиеся на судне люди.

…Белла лаяла и все тянула Элизу (жену рассказчика) за платье. Я заинтересовался странным поведением собаки, отличавшейся исключительной понятливостью, и пошел все разведать. Мне пришлось спуститься в нижний трюм, куда, понятно, в качестве пассажира я никогда не заглядывал за все время нашего пребывания на борту «Иоланты». Там услышал я человеческие голоса, стоны и, в конце концов, отыскал небольшое помещение с бронированною дверью. Я вспомнил, что незадолго до катастрофы двое матросов были обвинены в воровстве, пьянстве, неповиновении боцману и по распоряжению капитана посажены в карцер с тем, чтобы по прибытии «Иоланты» на место назначения передать обоих в руки полиции. Разумеется, при других условиях я лично счел бы по меньшей мере неблагоразумным освобождать этих людей, не располагающих к доверию; но в настоящий момент я чувствовал себя до такой степени потерянным! Я осознавал, что нас с Элизой ждет гибель, и потому я инстинктивно искал общества людей. Удалось сыскать тут же, в трюме, арматуру и при ее помощи сбить висячий замок двери. Оба заключенных, не слушая меня, вырвались из карцера и опрометью бросились на палубу, что-то крича. Я пошел за ними.

Там, на палубе, имела место мрачная сцена.

– Пароход покинут командой! – кричал старший из матросов, высокий человек с заросшим рыжей щетиной темным лицом.

– Эти подлецы, – вторил ему его товарищ, тщедушный молодой человек с лицом, удивительно напоминающим морду хорька, – эти подлецы позабыли нас с тобой, Монктон!

– Убийцы! – кричал Монктон.

– Трусы! Подлецы! – выл Хорек. – Попадись они мне в руки, я бы им устроил!

– Может быть, и мы сможем удрать отсюда?

– На чем? Верхом на весле, что ли?

– Смастерим какой-нибудь плот!

– Ты с ума сошел?! За три тысячи миль от ближайшего берега отправиться в открытое море на плоту? Да он развалится через сутки… Благодарю покорно! Но думай, Монктон, думай! У тебя хитрая голова! Не пропадать же нам? Не погибать же, как собакам?

– Думай ты сам! У меня мозги высохли! Я голоден! Я пить хочу!

– Я тоже! Но беглецы, должно быть, раньше нас все сожрали и выпили! Тут был еще кто-то… Пассажир. Береговая крыса! Почему он не ушел с судна?

– Нам-то какое дело? Он сам по себе, мы сами по себе!

– Но это он освободил нас!

– И что? Ты собираешься идти кланяться и благодарить его? Плюнь!

Не обращая внимания на мое присутствие, они отправились в камбуз, и скоро оттуда послышались крики торжества: матросы убедились, что на покинутом судне находится богатейший запас всяческой провизии и питья. Признаюсь, уже теперь я начал раскаиваться в своей опрометчивости и сожалеть о том, что, по крайней мере, не посоветовался загодя с Элизой насчет того, как следует поступить с двумя сидящими в карцере матросами. Но эти поздние раскаяния не могли ничем помочь. Оставалось на всякий случай позаботиться о собственной безопасности и держаться как можно дальше от Монктона с Хорьком, пореже попадаться им на глаза. Я ретировался в нашу каюту и вкратце рассказал Элизе обо всем случившемся; моя жена побледнела, но не растерялась.

– Но, Макс, – сказала она, – ведь их только двое!

– Что ты этим хочешь сказать? – удивился я.

– И нас тоже двое. Кроме того, они безоружны, а у нас…

– У нас что-то есть?

С нервным смехом Элиза вытянула из складок платья два щегольских миниатюрных револьвера и показала их мне.

– Откуда это у тебя? – еще больше удивился я.

– Нашла! Я думаю, Макс, раз команда и капитан оставили нас на пароходе, мы стали законными наследниками всего, что на судне есть? Я пошла по каютам, и в одной из них – в той, что была прежде занята датчанами, – нашла в чемодане эти револьверы…

– Без патронов?

– Вот патроны к ним – целый короб, Макс!

– Отлично. Конечно, револьвер значительно меняет дело. Но…

– Но что же?

– Но нам придется все время держаться настороже, чтобы эти господа не застигли нас врасплох. Придется поочередно дежурить!

– Значит, будем дежурить. В этом нет никакой проблемы. И потом, Макс, я решительно не понимаю, почему ты так боишься. Поверь, этим людям сейчас не до нас. Они оба думают лишь о том, как бы убраться с парохода. Они, полагаю, уже убедились, что наша «Иоланта» потеряла винт и руль…

– Может быть. Но, дорогая, удалиться с парохода будет не так-то просто!

– Нам с тобой – да. Но те двое – матросы, они что-нибудь придумают, вот увидишь.

– Посмотрим…

Элиза оказалась гораздо прозорливее меня – матросы в течение двух последующих дней не обращали на нас никакого внимания, будучи заняты своими делами. Им явно было в принципе не до нас; но на всякий случай я убедил Элизу вовсе не показываться на палубе. Моя жена сидела все время в каюте, а когда я отправлялся наверх, чтобы проведать, как идут дела, она запиралась и держала в руке револьвер наготове.

Тем временем в матросском стане кипела лихорадочная деятельность. Они обшарили буквально весь пароход снизу доверху, вытащили на палубу массу разнообразного скарба – в том числе все имущество капитана Вика, – а из трюма приволокли какие-то дощечки и канаты с гвоздями в довесок. Третий день прошел в работе: матросы, пользуясь спокойной погодой, тут же, на палубе, стали сколачивать плот. Я много раз подходил к ним и стоял, глядя, как они орудуют топорами, но они не заговаривали со мной. Только за час до того, как плот отчалил от парохода, Монктон обратился ко мне со словами:

– Ну? Чего глазеете тут? Думаете, и для вас найдется местечко, а?

– Вы хотите попытать счастья с плотом? – вместо ответа спросил я.

– Нет, сэр, с воздушным шаром! Ослепли, что ли? Конечно, мы намерены попытать счастья! Не сидеть же тут, на судне, дрейфующем к черту на рога?

– А не опасно ли…

– Хотите знать, не опасно ли довериться плоту? Конечно, опасно. Да ведь выбора нет! Судно относит все дальше от тех линий, где ходят пароходы или парусники. Его вскорости занесет в такую даль, куда никто никогда носа не показывает. Если мы теперь поплывем на плоту, мы еще имеем шансы встретить какое-нибудь судно и спасти свои шкуры.

– А мы?

– Кто это вы? – воззрился на меня Монктон.

– Ну, я и еще один человек…

– Разве есть еще кто-то на судне? – оживился Хорек. – Моряк? Или такой же пассажир, как вы?

– Пассажир.

– Почему он не показывается? – насторожился больше прежнего Монктон.

– Потому что болен! – солгал я.

Матросы переглянулись, и Монктон грубо бросил мне:

– В сторону! Не мешайте работать! Нам нет никакого дела до вас! Такие уж выдались обстоятельства – каждый сам за себя; и пусть черт заберет мою душу, если я ударю пальцем о палец ради каких-то больных, здоровых, белых, черных, высоких или низких! Свою шкуру спасать надо – о ней и буду печься!

Хорек оказался, по-видимому, мягкосердечнее своего товарища. Он, когда я отошел в сторону от почти готового для спуска плота, нагнал меня и заговорил скороговоркой:

– Не обижайтесь, сэр! Монктон много ворчит, но он добрый человек! Нет, право же, он отличный парень! Но ведь рассудите, сэр, сами: что мы можем сделать для вас?

– Это я выпустил вас из карцера, где вы подохли бы с голоду! – угрюмо отозвался я.