Уильям Ходжсон – Тварь среди водорослей (страница 57)
Попутно нас поразило, как много жизни скрывалось там, в полной тишине; водоросли вокруг лодки кишели маленькими крабами, бегающими по листьям и стеблям поменьше. Вода, видневшаяся между зарослями водорослей, оказалась вполне прозрачной, и там было полно живых существ. Огромные, невиданных размеров креветки бросались одновременно в разные стороны, и разноцветные рыбы хищно увивались за ними. Из самого сорняка выпрыгивали бесчисленные насекомые неизвестного мне вида, похожие на блох, вот только насыщенно-красного цвета, и в добрую сотню раз больше. Не раз и не два, пробираясь на лодке сквозь «чащу», мы вспугивали крупных крабов, угрюмо лежавших в ожидании легкой добычи. Один из них, величиной с самый большой харчевенный поднос, зацепился своими клешнями за весло матроса и перекусил тонкую древесину быстро и чисто – тут меч лучше бы не сработал. Поняв, что пожива не подходит, он ушел в глубину, расталкивая корневища водорослей – небывало сильный и проворный водяной зверь.
За несколько минут мы прорубили себе водный путь к кораблю, орудуя топорами, матросскими ножами и веслами. На ближайших подступах мы обнаружили, что водоросли, как я уже упомянул, умудрились прорасти прямо сквозь борт, будто бы запустив свои корни в крепкую корабельную древесину. Это нас порядком озадачило; а когда мы начали лезть по борту вверх, то поняли, что воздействие сорняков размягчило материал, превратив борта в напластования из гнилостной губчатой массы. Вдавливая в нее обутые в сапоги ноги, мы сами себе организовывали лестницу наверх.
Когда мы поднялись на верхний уровень остова и смогли заглянуть внутрь, сразу же выяснилось, что от корабля не осталось ничего, кроме обшивки бортов, носа и кормы. Все палубы исчезли, а балки, поддерживавшие их, частично отсутствовали, и лишь немногие из тех, что остались, уцелели. Днище корабля почти полностью прогнило, так что водоросли в изобилии поднимались вверх, из темной и кошмарной на вид болотистой искусственной заводи.
– Сколько лет он здесь так стоит? – тихо спросил я, объятый гнетущим чувством. – Сто, двести? Все это время он не тонул только из-за хватки этих водорослей…
– Я полагаю, четыреста лет – более-менее точная цифра, – заявил капитан. – Такое устройство кормы, особая форма носовой части, укладка балок каркаса – все указывает на то, что его спустили на воду при Генрихе Восьмом.
Я лишь уважительно кивнул в ответ – капитан обладал значительными познаниями в корабельном деле.
Вскоре, ибо более ничего ни для кого здесь нельзя было сделать, мы снова спустились в лодку, упираясь ногами в мягкий корпус старого корабля в поисках опоры для пят. Прежде чем мы покинули судно, я отломил кусок от одного из небольших бревен на память об этом странном приключении.
Мы выбрались из гущи зарослей, радуясь, что теперь свободны от их повсеместного присутствия – жажда приключений поутихла, а образы гротескной фауны этих мест все еще стояли перед глазами. Итак, мы полностью обогнули этот остров – в общей сложности более семи миль. Пришло время возвращаться на наш собственный корабль, чтобы позавтракать с нагулянным аппетитом.
Весь тот день погода оставалась спокойной, и я часто наводил подзорную трубу на островки водорослей, усеявшие море в других местах; но ни один из них не был особенно большим или высоким, хотя я напоминал себе, что они показались бы куда выше, если бы мы подплыли к ним на лодке вплотную. Позднее тем же днем мы снова выдвинулись на шлюпках, чтобы рыскать меж маленьких водорослей колоний – и точно убедились в этом. Крабов, рыб и другую мелкую живность мы находили в изобилии, но нигде не было никаких признаков кораблекрушения; нигде – ни одной человеческой души. Вечером мы вернулись на наше судно и долго беседовали о странности того зова, донесшегося до нас на заре. Но ни одно мало-мальски разумное объяснение не пришло нам в голову, и вскоре я отправился в постель, утомленный отсутствием отдыха в течение прошедшей ночи.
Рано поутру меня разбудил капитан. Он тряс меня за плечо и, когда я окончательно пришел в себя, велел мне поспешить на палубу.
– На море штиль, – сообщил он. – Но этот зов… он снова слышен.
Услышав такое, я поспешил подняться с капитаном Джонсоном на палубу и на корме увидел второго помощника, стоявшего с подзорной трубой и смотревшего на восток, через море, в сторону того злополучного нагромождения водорослей, все еще едва различимого – как смутная тень, как пузырь сумрака, вспухший над водой.
Второй помощник поднял к нам руку и прошептал: «Тс-с-с!» – и мы все обратились в слух; но какое-то время не доносилось ни звука. А я меж тем все острее ощущал красоту торжественного рассвета, ибо небо на востоке переливалось всеми оттенками изумруда – от потусторонне-насыщенных до полупрозрачно мерцающих, эфемерных. Этот свет, готов об заклад биться, изливался к нам откуда-то с самых границ Вечности – оседлав этот бледный огонь, по небу, сквозь эфирные потоки, неслись безымянные духи, приветствуя этот земной рассвет, лишь одну мимолетную остановку на их долгом пути сквозь множество миров. В сущности, даже эти мои слова – весьма неуклюжая формулировка того, как святость этого тусклого света и ощущение близкого чуда окутали все мое существо безмолвным счастьем. Затем, как раз когда я пришел в это душевное состояние, из моря с восточной стороны, изо всей этой рассветной тишины снова донесся тот далекий, приглушенный голос:
–
Он был слаб, едва различим и невероятен; нарушая абсолютную тишину штиля, он все же каким-то образом казался неотъемлемой ее частью. Изумрудные сполохи поблекли, пока мы затаив дыхание слушали, и вверх поползли пятна пурпурных огней, слившиеся в ярко распустившийся бутон огненных облаков в средней и нижней частях неба. Из пламенно-жаркого этот столп света сделался просто теплым, тлеющим – и постепенно выцвел до привычного серебристо-серого оттенка раннего утра. И все же мы ждали…
Вскоре с востока в жемчужно-тихое нижнее небо поднялось золотистое марево, и край солнца спокойно и уверенно показался из тумана, отбрасывая на море полосу света. И в этот момент далекий, потерянный голос раздался снова:
–
Что за скорбный дух носился над этими притихшими водами, из неясных далей силясь докричаться до нас? Пока мы смотрели друг на друга, вопрошая о чем-то бессловесном, откуда-то издалека, из-за моря, донесся новый звук – неясный, невозможный, будто где-то впереди скрипели, растворяясь, огромные стальные ворота. Он тоже быстро стих, и мы, все еще под впечатлением, плыли по течению, пытаясь понять, что все это может предвещать.
В тот день после завтрака капитан Джонсон приказал спустить шлюпку и посадил в нее большую команду, вооруженную, как и прежде. Затем мы направились к водорослевой колонии. Прежде чем покинуть корабль, капитан снял судовую рынду с кормы и захватил с собой в лодку и ее, и мощный жестяной рупор.
Все то утро мы снова плавали вокруг острова, и на каждой сотне морских саженей я бил в колокол, а капитан слал свой голос вглубь зарослей, вопрошая, нет ли там, за чащей из водорослей, какого-нибудь застрявшего судна с людьми. И все же донесся ли его голос сквозь заросли или они его заглушили? Мы не могли знать, но только в одном уверились: из всего этого запустения зарослей так и не раздалось ответа – ни на звон рынды, ни на наши воззвания.
Мы снова обогнули весь остров, и ничего из этого не вышло, за исключением того, что однажды, когда мы были совсем близко от берега, я увидел поистине чудовищного краба – вдвое больше всех, каких я когда-либо видел. Он сидел среди огромных стеблей – темный, под стать им. Видимо, этот дьявол обитал в самых дебрях – среди мрака центральной части плавучей колонии. Если подумать, даже и будь где-то там, в чаще, корабль, что бы смогли мы предпринять? Как людям в наших условиях противостоять подобным титанам – а ведь в сердцевине острова наверняка обитал целый выводок таких? Не стоило списывать со счета и ту огромную каракатицу в раковине-конусе, выслеживающую добычу в низинах этого травянистого непролазного царства.
В конце концов мы снова вернулись на наш собственный корабль, еще раз проплыв мимо губчатого остова на краю колонии морских сорняков; и я помню, как размышлял о долгих веках, прошедших с тех пор, как было потеряно это злополучное судно.
Когда мы вернулись на корабль, капитан Джонсон поднялся на грот-мачту, и я вместе с ним; и с поперечин мы еще раз осмотрели в подзорные трубы внутренние части большого острова; но водоросли росли повсюду – буйство уродливого желтого, перетекающего в тех местах в тускло-зеленый и бурый. Вскорости мы перестали следить за островом, ибо за изгибами и переплетением этих чудовищных растений с легкостью скрылась бы огромная флотилия кораблей, если бы у тех не было мачт.
Кто может сказать наверняка, бросили ли мы там кого-то в беде? Какова вероятность того, что кто-то в принципе мог подолгу выживать в тех дебрях? Есть же у живых людей потребности! Да и будь где-то там человек, почему же он издавал этот странный крик на рассвете и ни разу не ответил на наши призывы? Обо всем этом я размышлял тысячу раз, но у меня нет готового ответа самому себе. Разве что, возможно, какая-то бедная безумная душа, все еще отчаянно сопротивлявшаяся смерти в течение долгих лет одиночества на затерянном корабле, спрятанном в этих водорослях, кричала без надежды быть кем-либо услышанной. Как же, должно быть, страшна участь одиночки-безумца, приветствующего каждый новый рассвет диким, бессмысленным распевом – и какой, интересно, смысл имели те слова для помраченного мозга? А может, все-таки тут другой случай? Тогда все странно – все очень-очень странно…