Уильям Ходжсон – Тварь среди водорослей (страница 55)
Она слушала и все больше мрачнела. Мне пришлось снова и снова уверять ее, что я не держу зла на старого друга, скорее наоборот – считаю себя неправым. Она лишь покачала головой, но, похоже, испытала огромное облегчение.
Когда Барлоу вернулся в ряды разумных, я узнал кое-что поразительное: он не помнил ни одной детали того, как держал меня взаперти.
Я совершенно убежден, что эти несколько недель он, должно быть, жил как во сне – в некоем гиперчувствительном состоянии, предположительно настроившем его на куда более тонкое восприятие мира, чем у нормального, психически и физически здорового человека.
В заключение хотелось бы сказать еще кое-что. Я выяснил, что капитана и двух его помощников Барлоу запер по каютам. Капитана даже ранили в руку, когда он попытался оказать сопротивление.
Когда я освободил его, он поклялся отомстить. И все же Нед Барлоу был моим приятелем, а потому я нашел способ утолить жажду мести капитана и его помощников. Но утоление жажды мести – это, в общем-то, совсем другая история.
Зов на заре
Тем, кто сомневается в реальности великого Саргассова моря, утверждая, что романтические черты этого весьма интересного скопища водорослей в центральной части Атлантического океана сильно преувеличены, я хотел бы указать, что оно до сих пор ничем не ограничено и не сдержано жесткими рамками; при этом колония перемещается на многие сотни миль в зависимости от штормов и преобладающих ветров, пускай и дрейф ее всегда подлежит более-менее точному расчету.
Таким образом, возможно, те, кто отправился на его поиски и не нашел его там, где ожидалось, по неведению сочли его не более чем мифом, построенным вокруг странных небольших скоплений водорослей, изобильно попадающихся на пути. А ведь все это время где-то на севере или юге, востоке или западе, тихо, одиноко и непроходимо лежала огромная колышущаяся громада водорослей – кладбище погибших кораблей и отверженных душ. И это докажет моя история – всем, кто ее прочтет.
В то время, когда она произошла, я был пассажиром крупного барка водоизмещением восемьсот девяносто тонн, направлявшегося на Барбадосские острова. Первые двадцать дней нас сопровождала очень хорошая погода с переменным ветром, из-за чего у матросов было много возни с такелажем.
Однако на двадцать первый день мы столкнулись с бурей, и с наступлением темноты капитан Джонсон убавил паруса до самого грот-марселя и поставил судно в дрейф.
Я спросил его о причине поступка – ветер не казался мне особенно сильным. Он свел меня вниз, в салон, и там показал на карте, что мы находимся в пределах восточной границы мощного циклона, двигающегося на север от линии разлома и постоянно отклоняющегося на запад. Направив судно так, как он это сделал, капитан позволил циклону продолжить путь на запад, оставив нас позади; на прежнем же курсе судно в конце концов угодило бы в самый эпицентр шторма, где могло бы запросто остаться без мачт или даже затонуть – ибо ярость штормов огромна, и в полную меру ощутима лишь тогда, когда отворачивать поздно.
– Нас ждет встряска необычайной силы – и слава богу, что этот водяной ад мы обойдем лишь по краю, – высказался капитан. – Циклонов этакой силы и размаха давно этот морской уголок не видел. Завтра, как рассветет, мы все, скорее всего, увидим верное доказательство моим словам – везде будут плавать взбаламученные водоросли и поднятые с самого дна обломки. В южной стороне обломков точно будет много; ну а водоросли – их в Атлантике всегда много. По факту, целый рассадник – сорное поле на многие сотни миль… И я скажу вам, любой мало-мальски благоразумный капитан предпочтет это поле обойти максимально дальней стороной. Там ведь как, если форштевень увяз – всей посудине пропасть…
Что ж, все вышло так, как и предсказывал капитан. В течение ночи шторм ослабевал с каждым часом по мере того, как циклон уходил на запад; так что еще до наступления рассвета мы шли по водам, все еще немного тревожным, зато почти без малейших порывов ветра.
В полночь я спустился вниз, чтобы поспать, но через несколько часов снова был на палубе, чувствуя беспокойство. Я повстречал там капитана Джонсона, прогуливавшегося со своим помощником, и, поздоровавшись с ними, подошел к подветренному поручню, чтобы понаблюдать за наступлением рассвета – уже тогда небо немного посветлело на востоке. Мы, конечно, шли еще далеко не по тропикам, и утренний небесный пожар разгорался не со скоростью пожара земного в иссушенном лесу – но я решил задержаться и пронаблюдать всю картину от начала и до конца. Цветовая гамма только-только занимающихся рассветов всегда обладала для меня странной притягательностью, будя в душе некое безымянное чувство.
Сначала на востоке проявилось бледное мерцание света – царственное, всходившее в небе так робко, что могло показаться кавалькадой призраков, тайно пролетающих над еще не пробудившимся до конца миром. Как раз тогда, когда я обратил на это внимание, к северу распространились нежные розовые сполохи, а над ними в середине неба появился тусклый оранжевый нимб. Вскоре в вышине проступило огромное зеленое пятно – зрелище всецело невыразимое, – и с этого воздушного великолепия тихо ниспадали пронзительно-желтые лучи-занавеси, манившие взгляд заглянуть сквозь их тайну в затерянную даль. Немудрено, что все мои мысли в тот момент были очень далеки от этого мира.
Свет креп и усиливался, как будто подстегнутый мощным импульсом, и чудо утра с неослабевающей яркостью поражало глаз, пока все небо на востоке не окрасилось в бледно-прозрачный лимонный цвет, с прозрачно-серыми и нежно-серебристыми облаками по краям. И вот над морем забрезжило нечто очень торжественное и мрачное, превратившее весь этот необъятный океан в еще большую тайну.
И действительно, когда я посмотрел вдаль, на море, что-то нарушило слабый отблеск на воде, но что именно, я не сразу смог разглядеть. Вскорости из-за туманной дымки на горизонте показался маленький золотистый краешек, и я понял, что солнце почти вышло из тьмы. Золотой диск образовал ореол в этой части далекого мира, послав луч в таинственные темные воды. Затем я несколько яснее увидел то, что лежало на поверхности моря, между мной и далекими отблесками зари. Это был огромный, кажущийся пустым остров посреди океана; однако, как я хорошо знал из карт, в этих краях ничего подобного быть не должно. Наверное, просто колония водорослей – как капитан упоминал накануне.
– Капитан Джонсон, – тихо позвал я его, потому что на корабле, казалось, царила полная тишина, – капитан Джонсон! Можно ваш бинокль?
Вскоре мы уже оба вглядывались сквозь рассеивающуюся тьму в эту плавучую страну шторма. Теперь, когда мы пристально взирали поверх спокойной серости моря на смутно видневшийся остров, я вдвойне проникся тайной и абсолютной тишиной рассветного часа: уроком утра, каковой безмолвно преподносится в каждый рассвет по всему миру. Казалось, я по-новому (и очень отчетливо) слышу всякий звук, всякое неясное шуршание кругом себя; тихое поскрипывание мачт и снастей звучало в этой тиши как резкий оклик, море глухо и промозгло шумело, ударяясь о мокрые борта корабля, а звук чьих-то шагов по кубрику все судно заставлял казаться пустым.
Но когда я прислушивался к отдаленным просторам моря – и даже когда с чувством торжественности смотрел на этот призрачный остров, наполовину видневшийся в лучах рассвета, – мне казалось, что оттуда никогда не идет ни звука… за исключением, возможно, какого-нибудь подвывающего ветерка, одиноко блуждающего вдали от волн.
Что ж, думаю, так вам понятно, в каком настроении я пребывал – и, думаю, не один я; капитан был очень спокоен и говорил мало, постоянно поглядывая на серый призрак того островка и считая минуты до восхода. И вот, когда солнце пролило первый луч на укрытый туманом горизонт, я словно услышал тихий голос, доносившийся откуда-то издалека, из-за многих миль, из невообразимой дали:
–
Он несся из тишины зорьки – слабый и кажущийся иллюзорным. В восточной стороне, где, как подсказывал слух, должен был находиться его источник, пребывали лишь пустота да серость, да трепет предрассветного сияния; и первые утренние лучи на серебристо-сером мерцании перекатывающихся волн. Только это – да еще низины водорослевого островка в полумиле к востоку; низины запустелой тени, тихо лежащей на воде.
Я приложил руку к уху и прислушался, глядя на капитана; он тоже прислушивался, внимательно глядя на меня поверх окуляров бинокля, и в его глазах читался немой вопрос. Солнце поднялось над краем серого океана, как огненная полоса, прерываемая на полпути тусклой полосой острова из водорослей. И в этот момент голос раздался снова:
«Сын человеческий!» – вырвалось из утреннего света, игравшего миллионом сполохов в восточной стороне моря. Далеким, слабым и одиноким был этот голос, таким тонким и неземным, что он мог бы сойти за призрак, смутно зовущий из рассеивающейся серости – тень голоса среди легиона прочих мимолетных теней.
Я начал тогда осматривать все море, и, конечно же, со всех сторон оно было усеяно островками водорослей, отчетливо различимыми на всем многомильном пути до горизонта. Пока я с удивлением оглядывался по сторонам, до моего слуха донесся новый слабый звук – как будто я уловил тоненькую, приглушенную мелодию на востоке, доносящуюся из-за тишины воды, невероятно далекую и нереальную. Она был пронзительной и в то же время неясной; и вскоре я отметил, что больше не слышу ее.