Уильям Ходжсон – Тварь среди водорослей (страница 52)

Прошло какое-то время, и наконец, около семи склянок, он появился снова, на этот раз неся поднос с завтраком. Поставив поднос на стол, он подошел ко мне и начал расстегивать наручники. И впервые обратился ко мне.

– Мистер Барлоу просил передать, сэр, что вы можете свободно находиться в каюте, если согласитесь никому не причинять беспокойства. Если вам что-нибудь понадобится, я по его приказу доставлю вам все необходимое. – Он поспешно отступил к двери.

Я же почти от изумления и ярости чуть дара речи не лишился.

– Погоди-ка, Джонс! – крикнул я, когда он уже выходил из каюты. – Будь добр, объясни, что ты, черт побери, такое несешь. Ты сказал «мистер Барлоу». Это вот все по его милости? – И я махнул рукой, указывая на наручники в руках у стюарда.

– По его приказу, – поправил меня Джонс и снова повернулся, чтобы уйти.

– Я не понимаю! – оглоушенно произнес я. – Мистер Барлоу – мой друг, и яхта моя! Чего это вам взбрело выполнять его приказы? Выпустите меня!

На последнем выкрике я вскочил со своей койки и бросился к двери. Но стюард, даже не пытался меня запирать – наоборот, шагнул в каюту и распахнул дверь, чтобы я увидел двух матросов в проходе.

– Немедленно поднимайтесь на палубу! – сердито сказал я. – Что вы здесь делаете?

– Простите, сэр, – сказал один из матросов. – Мы были бы очень признательны, если бы вы не создавали проблем. Но мы вас не выпустим, сэр. Не совершайте чертову ошибку.

Я поколебался, затем подошел к столу и сел. Остается только сохранять лицо.

Поинтересовавшись, может ли он еще что-нибудь сделать, стюард оставил меня наедине с завтраком и мыслями. Как можно догадаться, мысли были далеко не радужные.

Я был пленником на собственной яхте. Причем в плену меня держал человек, которого я любил и с которым дружил много лет. Мать моя морская гладь, какой же абсурд!

Я посидел какое-то время, затем встал и начал мерить каюту шагами. Немного успокоился, сел обратно и начал все-таки трапезничать.

Главное, что занимало мои мысли во время завтрака – почему мой приятель так со мной поступил? И даже если отложить этот вопрос – как ему удалось заполучить яхту в свои руки?

Многое вспомнилось мне – его фамильярная близость с матросами, его поведение со мной, которое я списал на временное помешательство, его игры с компасом (да, теперь я был уверен, что это он тогда напакостил). Но почему? Вот главный вопрос.

Пока я его обдумывал, в голову пришло происшествие примерно шестидневной давности. Это было на следующий день после доклада шкипера о сбитых компасах.

Барлоу впервые нарушил свое глубокомысленное молчание и заговорил со мной, но так эмоционально, что я вновь забеспокоился за его разум. Он высказал какую-то дикую идею, пришедшую ему в голову, и суровым тоном потребовал передать ему управление яхтой.

Он был совершенно не в себе и явно перевозбужден. Что-то бессвязно лепетал о безлюдном корабле, о каком-то мире среди морских водорослей… Нормальный человек так бы не рассказал.

Раз или два в этом потоке сознания прозвучало имя его возлюбленной… И как только я это вспомнил, это стало первой зацепкой, ведущей к разгадке творящейся на борту свистопляски.

Теперь я жалел, что оборвал его на полуслове, а не поощрил рассказывать дальше. Но я не мог выносить, когда он разговаривал в такой манере, так что сделал то, что сделал.

И все же из обрывков воспоминаний начала складываться стройная картинка. Кажется… только кажется, что Барлоу лелеет некую навязчивую идею – бог знает, как и когда она у него возникла, – что его возлюбленная до сих пор жива и находится на борту какого-то заброшенного корабля посреди огромного «мира водорослей», как он его называл.

Если бы я не пытался привести его в чувство, он бы рассказал что-то еще, а так я ничего больше не знаю. И все же, припоминая его лепет, я решил, что он, должно быть, имел в виду бескрайнее Саргассово море – огромный, заросший водорослями океан, по площади почти равный континентальной Европе, прибрежье Атлантического океана.

А раз он лелеет весь этот бред, он без сомнения тронулся умом. А я, несмотря на это, ничего не могу сделать. Я здесь безвольный, беспомощный пленник.

Прошло еще восемь дней. Ветер был переменчивый, но довольно сильный. Я все еще находился в каюте на положении пленника. Каюта прилегала к корме и занимала всю доступную ширину, так что и с боков, и с кормы я мог распахивать иллюминаторы и любоваться безбрежным океаном… который потихоньку начал покрываться водорослями. Огромные плавающие островки вплоть до сотен и сотен ярдов в длину – вот, что я видел.

Тем не менее мы двигались дальше – по-видимому, к центру Саргассова моря. Это я предположил, исходя из карты, найденной в шкафчике, и курса, на который указывал сигнальный компас, вмонтированный в потолок каюты.

А еще через день мы оказались среди таких густых водорослей, что временами яхте было трудно пробиваться дальше. Водная гладь стала странно маслянистой, несмотря на довольно сильный ветер.

Ближе к вечеру мы наткнулись на участок, настолько заросший водорослями, что пришлось поворачивать и огибать их. Такое повторялось еще не раз, и ночь стала нам настоящим недругом.

Утро застало меня у иллюминаторов, жадно вглядывающимся в океан. По правому борту достаточно далеко я мог разглядеть огромную полосу водорослей – параллельную ходу яхты и, казалось бы, бесконечную. Местами она поднималась над уровнем моря выше двух футов.

Я смотрел на нее долго. Перешел к левому борту. Такой же импровизированный «берег», оказывается, тянулся и с другой стороны. Мы словно плыли вверх по огромной реке, низкие берега которой образовывали водоросли, а не суша.

День шел час за часом, заросли становились все гуще и, кажется, приближались. Ближе к вечеру в поле зрения появилось что-то новое – далекий смутный силуэт судна без мачт, с покрытыми зеленью бортами. Нетипичной такой зеленью, отливающей коричневым в свете заходящего солнца.

Увидев по левому борту брошенное судно, я стал размышлять, разбирая роившиеся в голове вопросы. Очевидно, что мы попали в неизведанную центральную часть огромного Саргассова моря, Великого водоворота Атлантики, и этот одинокий, брошенный корабль, возможно, уже давно потерян для внешнего мира.

Аккурат перед закатом я увидел другое судно. Оно было к нам ближе, и на нем еще сохранились две голые мачты, которые одиноко торчали в темнеющем небе. От объекта до края зарослей была дай бог четверть мили.

Когда мы проплывали мимо, я высунул голову в иллюминатор, чтобы посмотреть повнимательнее. Сгустились сумерки, и вскоре судно исчезло из виду, растворившись в величии океана.

Всю ночь я просидел у иллюминатора и наблюдал, прислушивался, всматривался. Тайна этого мира водорослей, мира без людей, была мне не по зубам.

Ни звука. Даже ветер едва слышен. Паруса и снасти тихо гудят, маслянистая поверхность воды не колышется. Тишина вокруг непостижимая, совершенно неземная.

Около полуночи по правому борту взошла луна, и до самого рассвета я любовался водорослями – тишина и слабый свет теперь словно приобрели призрачный флер – фантастический и невероятный.

Четыре раза мой взгляд натыкался на черные громады, возвышавшиеся над окружающими водорослями – остовы давно погибших кораблей. И в какой-то момент – как раз когда в небе понемногу забрезжил рассвет – до меня вроде бы донесся через неизмеримые заросли водорослей слабый, протяжный вой.

Нервы, и без того натянутые, как струны, испытали очередной шок. Я уверил себя, что это был крик какой-то одинокой морской птицы. А воображение уже тяготело к мистике и странным объяснениям.

На востоке заалела заря, и ее лучи, неуловимо растекаясь по небу, постепенно осветили «океан водорослей». От них повсюду было серым-серо, и только сзади нас тянулся странный, словно широкая масляная дорога, след, напоминающий реку или залив.

Теперь «берега» стали ближе, гораздо ближе. В голову пришла неприятная мысль. Вдруг «схлопнется» огромный разлом, позволивший нам проникнуть в самое сердце Саргассова моря?! Тогда кладбище кораблей неизбежно пополнится еще одним – и в непостижимом океане станет еще одной неразрешимой загадкой больше.

Я отогнал эту мысль и стал думать о сегодняшнем дне. Ветер, очевидно, до сих пор слабый – движемся мы медленно, водоросли – я кинул взгляд – приближаются неторопливо.

Я проникся странным очарованием этого места и не хотел его утратить. Когда стюард принес завтрак, я сел есть к одному из иллюминаторов, глядя на океан. Мы неуклонно погружались в «мир водорослей».

Так я провел все утро.

Примерно через час после ужина я заметил, что проход между водорослями сужается с пугающей скоростью чуть ли не каждую минуту. Но я не мог ничего с этим сделать. Оставалось только наблюдать и строить догадки.

Временами казалось, водоросли задавят нас своей огромной массой, но эту мысль я отгонял с помощью другой, обнадеживающей: мы наверняка приближаемся к какому-нибудь узенькому выходу из залива – он должен быть где-то там, за заслоном.

К обеду заросли обступили нас так близко, что время от времени выступающие части задевали борта яхты. Только теперь, увидев «мир водорослей» своими глазами, да еще с такого расстояния, я узнал, сколько среди мусора всякой живности.