Уильям Ходжсон – Тварь среди водорослей (страница 34)

Проснулся я утром от голоса госпожи Мэдисон, выкликавшей меня из-за двери каюты, шутливо называя меня лентяем и лежебокой. Вскочив в спешке, я быстро оделся и вышел в кают-компанию, где меня ждал готовый завтрак – только лишь глядя на него, я понял, что жалеть о раннем пробуждении не стоит. Однако, прежде чем я сел за стол, госпожа Мэдисон повела меня на смотровую площадку; она шла впереди, напевая что-то, не скрывая своего восторга и радости. Поднявшись на крышу надстройки и оглядевшись, я сразу понял, что у нее были все основания для этого: открывшаяся мне картина поражала и восхищала за пределами всякого воображения.

Всего за одну ночь произошло невероятное: корабль преодолел расстояние, равное двумстам саженям, сквозь водоросли и теперь находился всего в тридцати саженях от края плавучего континента. За моей спиной мисс Мэдисон пританцовывала, выстукивая рьяный ритм ножками по полу смотровой площадки и напевая один знакомый мне с детства мотив, который я уже не слышал лет, наверное, десять. Все это заставило меня до самой глубины души прочувствовать, как долго эта милая и по-детски непосредственная девушка, которой только-только исполнилось тринадцать лет, когда корабль застрял среди этого бескрайнего царства Нептуна, была оторвана от мира. Затем, именно в тот момент, когда я повернулся к ней, высоко над нашими головами кто-то нас громко окликнул. Посмотрев наверх, я увидел, что на самом краю утеса стоит человек и машет нам обеими руками, и в то мгновение до меня дошло, как высоко вздымается холм. Казалось, будто он с минуты на минуту подступит вплотную к судну – хотя до самого ближнего края утеса все еще оставалось никак не меньше семидесяти морских саженей. Помахав товарищу в ответ, мы вместе с госпожой Мэдисон поспешили на палубу и принялись вращать барабан вместе с матросами, поскольку и нам хотелось принять участие в этом последнем усилии, призванном вырвать судно из долгого плена. Это, однако, была небыстрая работа, и пока мы не торопясь двигались вокруг шпиля, я нет-нет да и поглядывал на девушку, налегавшую на рычаг рядом со мной. Лицо у госпожи Мэдисон сделалось строгим и торжественным, и я подумал, что для нее эти минуты безумно важны – после стольких лет в затерянном и страшном краю, где она день и ночь грезила о большом мире, ей предстояло наконец вернуться в него, жить в нем и на собственном опыте узнать, насколько он отличается от ее взлелеянной в семилетнем заточении мечты. Такими мыслями я про себя наделял ее ум, поскольку мне казалось, что на ее месте я бы думал лишь об этом; я даже сделал попытку – признаюсь, весьма неуклюжую – показать, что понимаю, какая буря бушует сейчас в ее душе. В ответ она подняла голову и улыбнулась – вроде бы весело, а вроде и с легкой тоской. Наши глаза встретились, и в ее взгляде я прочел нечто совершенно для меня новое – что-то такое, что меня вдруг бросило в жар от щемящей боли и сладостного восторга. Уж эти-то два чувства мое сердце молодого мужчины не замедлило истолковать единственно возможным образом! До этого я не осмеливался прислушиваться к его настойчивому шепоту, твердо зная только одно: без Мэри я сразу же начинаю томиться и тосковать, хотя нашему знакомству едва исполнились сутки.

Но вот госпожа Мэдисон опустила взгляд и стала смотреть на свои руки, лежавшие на вымбовке шпиля. Мне захотелось сказать ей что-то теплое, дружеское, но мне помешал крик второго помощника, скомандовавшего:

– Взять шпиль на пал[62]! Вымбовки выбрать!

По этой команде матросы вынули вымбовки из гнезд шпиля и, побросав их на палубу, с громкими криками бросились к трапу, ведущему на наблюдательную площадку. Последовав за ними, мы с госпожой Мэдисон тоже поднялись на надстройку и увидели, что судно наконец вырвалось из цепкого плена сорных полей – и теперь двигалось в полосе вольной воды между островом и колонией водорослей.

Убежденные в том, что проклятый морской сорняк больше не держит судно, матросы заполнили воздух неистовыми криками, что не вызывало удивления или изумления: радость этих людей не поддается обычной оценке; мы тоже восклицали и смеялись вместе с ними, после чего госпожа Мэдисон вдруг схватила меня за рукав и указала на тот край острова, где утес выходил в море. Взглянув туда, я увидел, что наша шлюпка появилась из-за скалы, а вскоре заметил и боцмана, стоявшего на корме с рулевым веслом. Очевидно, за время, пока я оставался на борту корабля, он закончил ремонт этой посудины.

Матросы заметили шлюпку и встретили ее громкими приветственными возгласами, одновременно готовя швартовый конец. При приближении шлюпки к кораблю мои друзья перестали грести, удерживая ее на месте, и с любопытством рассматривали нас. Боцман снял кепи и учтиво поклонился госпоже Мэдисон, заслужив улыбку в ответ. Позже Мэри призналась мне, что боцман ей понравился, хотя она не привыкла видеть таких высоких мужчин: раньше-то ей доводилось общаться исключительно с матросами из корабельной команды, а все они, по стечению обстоятельств, были мужчинами среднего роста.

Едва ребята с лодки нас приветствовали, боцман сообщил второму помощнику, что он проведет нас по морю к дальней части острова. Тот согласился – полагаю, недолго колебался этот малый, прежде чем сделать решающий выбор между возможностью сохранить свою жизнь или же погибнуть среди бескрайней плантации водорослей! Открепив буксирный канат на вершине холма, обрушившийся в воду с потрясающим всплеском и брызгами, мы его подняли на корабль с помощью шпиля, а затем в голове поставили шлюпку, чтобы она вела нас. Следуя за нею, удалось обогнуть самый дальний край холма; но, почувствовав, что ветер крепчает, мы поспешили привязать к тросу верп[63] и подтянуться к наветренной части острова. Оказавшись в сорока морских саженях от береговой линии, мы прекратили травить трос и отдали верп.

После того как завозка и отдача верпа были завершены, второй помощник пригласил моих друзей на борт, и те не заставили себя долго ждать. Весь день прошел за бесконечной беседой, сопровождаемой обильным угощением, поскольку ребята с корабля никак не могли наговориться с нашими. Перед самыми сумерками они водрузили назад часть надстройки за обрубком бизани – прежде снятую, чтобы не мешала травить трос, – и, убедившись в том, что щит надежно закреплен, и ни одна морская тварь не пролезет во внутренние помещения, все как один завалились на боковую и заснули крепким сном. Отдых, что ни говори, многим из нас был крайне необходим.

На другой день второй помощник и боцман дружно согласовали решение о демонтаже самодельной защитной конструкции над верхней палубой, установленной для отпугивания чудовищ. Экипаж судна приступил к этой задаче с огромным энтузиазмом. Однако задача выдалась трудная, и прошла почти неделя, прежде чем верхняя палуба была восстановлена. Начались поиски запасного такелажа – он давно не использовался, и никто точно не помнил, где его теперь искать; но нам он срочно требовался, чтобы поставить аварийную оснастку. На то, чтобы все найти, ушло еще полтора дня; потом мы принялись оснащать временные мачты из доступного нам инвентаря.

С того дня, как корабль был размачтован, прошло уже порядка семи лет. Несмотря на это, команда сумела сохранить почти весь рангоут прикрепленным к мачтам по той причине, что снять его не рискнули даже в момент смертельной опасности, когда корабль схлопотал пробитие в борту, и пришлось использовать почти все имеющееся дерево для ее заделки. Что и говорить, у экипажа были все основания быть теперь благодарными судьбе; а у нас в распоряжении появились и фок-рей, и марса-рей, и грот-брам-рей, и фор-стеньга. Кроме того, удалось сохранить и многое другое – правда, пришлось использовать рангоут размером поменьше для укрепления надстройки, поэтому они его сохранили целиком, по всей длине, так как его не пришлось резать. Кроме спасенного рангоута уцелели запасная марс-стеньга, лежавшая хорошо связанной и прикрепленной внизу к фальшборту левого борта, запасной брам-рей и бом-брам-стеньга, также лежавшие прикрепленными и связанными, только уже вдоль правого борта.

Первым делом второй помощник и боцман велели корабельному плотнику заняться запасной марс-стеньгой, поручив ему сделать для нее лонга-салинги, краспицы и наделки в виде толстых досок для поддержки лонга-салингов[64] и огонов[65] верхотур стоячего такелажа; при этом они не стали его утруждать сверх меры и велели пока вместе их не собирать. Затем они распорядились подготовить те же элементы для фор-стеньги, запасной брам-стеньги и бом-брам-стеньги. Пока одни готовили оснастку, другим поручили установить временную грузовую стрелу, с чьей помощью собирались поднять запасную марс-стеньгу и поставить ее вместо грот-мачты. Когда же плотник выполнил все поручения, его послали вырезать на палубе три пяртнерса[66], по одному для каждой мачты, а потом установить для каждой мачты степс[67], куда вставлялись шпоры мачт[68]. Когда и это было сделано, потребовалось усилить их, поставив дополнительно полубимсы между мачтовыми бимсами[69] перед каждым обломком мачты и наложить на каждый пяртнерс брюканец[70]. Затем, подняв грот-мачту, мы поставили ее на подготовленное место и начали оснащать. Далее мы перешли к фок-мачте, поставив вместо нее фор-стеньгу из корабельного запаса, а последней укрепили бизань-мачту, вместо нее задействовав запасные брам-стеньгу и бом-брам-стеньгу.