Уильям Ходжсон – Тварь среди водорослей (страница 35)

Способ, избранный нами для того, чтобы закрепить мачты, перед тем как оснащать их такелажем, заключался в привязывании их тросом к обломкам нижних частей мачт. Ставя мачту, мы сначала забивали в пяртнерс клинья, жестко фиксирующие ее положение, а потом привязывали ее к обломку и засовывали деннаж[71] между мачтой и тросом для надежности, причем таким образом закрепляли каждую мачту. Устанавливая оснастку, мы были уверены в том, что мачты выдержат любые паруса, какие бы мы на них ни навесили. Но еще до того, как мы подняли мачты, боцман велел плотнику изготовить из квадратного дубового бруска толщиной в шесть дюймов эзельгофты[72]. Квадратным пазом они должны были надеваться на обтесанные надломы нижних мачт, а круглый паз предназначался для аварийной мачты. Боцман надоумил сделать их из двух брусков – для более легкого скрепления после того, как мачта будет установлена. На грот-мачту мы подняли фока-рей, выступавший теперь за грот-рей; точно так же мы укрепили на фоке марса-рей, а на бизани – брам-рей; рангоут был практически готов, за исключением бушприта с утлегарем[73]. Короткий и толстый бушприт с заостренным концом мы вытесали из перекладины, служившей одной из опор временной надстройки; у нас, однако, имелись все основания опасаться, что он не выдержит натяжение бакштага и фока-штага, поэтому для надежности мы пропустили оба каната через якорные клюзы и там закрепили. На реях мы подняли столько парусов, сколько мог понести наш временный рангоут, и на том завершили работы по перевооружению судна.

Теперь ничто не мешало нам отправляться в путь! Но, дорогой читатель, боюсь, что я бросил тебя на произвол судьбы посреди водоворота из судостроительного жаргона, и за это я приношу свои самые искренние извинения, надеясь успокоить твои паруса, когда будем мы вместе бороздить недолгие воды, разделяющие нас с финалом этой истории.

Итак, на то, чтобы оснастить корабль, поставить паруса и подготовиться к плаванию, мы потратили без малого семь недель. За все это время ни одно из жутких детищ Нептуна не нападало на нас. Хотя, вполне вероятно, причина в том, что мы постоянно жгли костры из высушенных водорослей у себя на палубе. Их мы разводили на плоских камнях, которые переправили с острова специально для того, чтобы не повредить корабль. Несмотря на то что чудовища нам никаких неприятностей не доставляли, далеко не один раз приходилось нам обнаруживать присутствие довольно странных существ недалеко от корабля. При этом несколько пучков горящих водорослей, свешенных через борт на стеблях тростника, всегда служили достаточной мерой, способной отпугнуть непрошеных гостей.

И вот наконец настал тот день, когда мы были уже настолько готовы, что боцман со вторым помощником решили отправиться в плавание. Предварительно плотник с особой внимательностью осмотрел корпус судна и убедился в том, что он нигде не течет. Все днище корабля и вся нижняя часть наружной обшивки были толстым слоем покрыты моллюсками, водорослями и прочими морскими паразитами, но с этим мы ничего поделать не могли – у нас не было никакой возможности произвести очистку корпуса и днища судна, учитывая то, что воды вокруг нас кишмя кишели адскими чудовищами.

За эти семь недель госпожа Мэдисон и я сильно сблизились, и я повадился называть ее просто Мэри, забыв про все другие имена, и это ее имя стало для меня легко узнаваемым, если не самым дорогим среди всех других женских имен, вместе взятых. Впрочем, все это может показаться читателю буйством фантазии, если я начну открывать сердце и излагать свои чувства здесь, на бумаге.

Сейчас я снова думаю о нашей любви и пытаюсь понять, как этот великий человек, наш боцман, смог так быстро догадаться о том, что мы со всей тщательностью скрывали от всего мира. Потому что в один прекрасный день он очень тонко намекнул мне на это, сказав, что до него вдруг дошло, «в какую сторону дует ветер». Сказано это было вроде как в шутку – или, может, мне показалось, что в его голосе я уловил легкую иронию. Как бы там ни было, в ответ я смог лишь только хлопнуть своей ладонью по его ладони, а он крепко пожал мне руку в ответ – и сразу ушел от этой темы.

Глава 17

Как мы вернулись на родину

Когда же наконец-то настал день исхода от далекого острова и из вод странного моря, в сердцах наших поселилась некая необычайная легкость. Благодаря ей мы весело и дружно брались за любую работу, какая только требовалась на корабле. Не успели мы оглянуться, а уже пора было отправляться в путь. Мы выбрали верп и резко дали право руля, а чуть позже положили судно на левый галс без каких-либо трудностей (хотя наша оснастка скрипела и стонала – этого стоило ожидать). И вот мы уже готовы выйти в отрытое море! Вся команда собралась на палубе у подветренного борта, чтобы последний раз окинуть взглядом остров. Попрощаться с царством Нептуна вместе с нами пришли и хозяева корабля. Воцарилось молчание, длившееся совсем недолго. Тихо стояли они рядом с нами и смотрели куда-то вдаль за корму, при этом не произнеся ни единого слова. Мы понимали, почему они молчат: сколько лет им пришлось пробыть здесь в плену водорослей, в окружении демонов моря!

Боцман подошел к передней оконечности полуюта и велел всем собраться на корме, что ребята и сделали, и я тоже пошел вместе с ними, потому что теперь я считал себя членом команды, а их – самыми лучшими товарищами. Всем матросам налили по стопке рома, да и меня не обделили. После передышки боцман велел команде убрать инструменты с палубы и проверить, все ли в порядке. Я тоже пошел выполнять его приказ вместе со всеми, за столько дней уже привыкнув работать в команде. Тогда он велел мне подняться на полуют, что я и сделал. Там он стал разговаривать со мной очень уважительно и напомнил мне о том, что теперь для меня нет никакой необходимости выполнять тяжелую работу на корабле, ибо ко мне снова возвращаются все права пассажира, какие я имел до того, как «Глен-Карриг» потерпел крушение. На это я ему ответил, что я имею такие же права, как и любой из членов его команды честно отработать свое право вернуться домой, а также сказал, что я заплатил за билет на «Глен-Карриг», но я не платил за билет на «Буревестник» – так назывался этот корабль. На это мне боцман ничего не ответил, но я почувствовал, что ему понравился мой настрой, и поэтому с этого самого момента до того, как мы достигли лондонского порта, я принимал участие во всех работах, исполняемых моряками на корабле во время плавания в открытом море и благодаря этому приобрел достаточный профессиональный опыт, умение и сноровку. Я без жалости поступился всеми привилегиями, какие мне давал пассажирский статус, и сказал, что буду жить вместе со всей командой в отсеке в кормовой части корабля. Это давало мне возможность видеть гораздо чаще мою возлюбленную, мисс Мэдисон.

Но вернемся ко дню нашего отплытия. После полудня боцман и второй помощник разделили между собой смены на вахте, и мне досталась смена у боцмана, что меня очень обрадовало. После того как вахтовых назначили, наши командиры дали каждому задание и велели драить палубу, чистить якорные цепи – в общем, приводить корабль в должный вид. В результате, ко всеобщей радости, наш «Буревестник» засияла чистотой.

Сразу после этого мы приступили к повороту через фордевинд. Понадобились все рабочие руки на борту; нам удалось исполнить маневр удачно, хотя изначально имелось сомнение, что с такими парусами да обросшим днищем нам придется долго маневрировать, чтобы изменить курс. Вдруг нас начнет сильно сносить в подветренную сторону – тогда как мы старались, насколько это возможно, держаться наветренной, стремясь держать предельно большую дистанцию между нашим кораблем и плантацией водорослей? Помню, пару раз – а может, и больше, – нам приходилось делать поворот оверштаг[74]; причем, резко поворачивая во второй раз, мы чуть не наскочили на пласт водорослей, дрейфовавший прямо под нашим носом. Все море с наветренной стороны до острова, чью самую высокую гору мы все еще видели с борта корабля, покрывали праздно качающиеся на волнах массы водорослей. Иные напоминали небольшие островки, иные – далеко выступающие рифы. Из-за этих масс все море вокруг острова оставалось тихим и спокойным – даже случайная волна не достигала берега острова, несмотря на то что в течение многих дней дул довольно крепкий ветер.

Когда наступил вечер, мы опять были вынуждены лечь на левый галс, делая примерно четыре узла в час. Будь у нас хорошая оснастка и чистое, без ракушек и моллюсков, днище, при таком ветре и спокойном море мы могли бы делать восемь, а то и все девять узлов. Но, вопреки всем трудностям, плыли мы по морю уверенно. Остров находился с подветренной стороны – отсюда до него было приблизительно миль пять, но если брать с кормы, то впору счесть и все пятнадцать. Время шло; мы уже готовились ко сну, как вдруг, незадолго до ночи, обнаружили, что граница плавучего континента впереди круто изгибается в нашу сторону и если мы снова не изменим курс, то пройдем в полумиле от нее. Боцман и второй помощник стали совещаться, не разумнее ли будет лечь на другой галс и сохранить максимальное удаление судна от морских сорных полей? В итоге сошлись на том, что бояться нам нечего – мы что так, что сяк шли по чистым водам, и казалось маловероятным, что обжившие эту колонию водорослей твари попытаются совершить в нашу сторону марш-бросок длиной в полмили. Мы оставили курс неизменным, решив, что если заметим, как водоросли сильнее выдаются на восток, то сразу сделаем резкий поворот на все девяносто градусов и с ветром в раковину[75] уйдем от них.