Уильям Ходжсон – Тварь среди водорослей (страница 32)

Глядя в безумные от горя очи этой женщины, я был до того потрясен и ошеломлен, что не смог найти слов ответить ей. Оказалось, что в этом нет никакой необходимости – она сама повернулась и пошла по направлению к лестнице, ведущей в кают-компанию. Там ее встретила некая юная леди – очень красивая, тактичная и деликатная; нежно взяв странную даму за руку, она проводила ее внутрь, и обе пропали из виду. Вскоре юная леди появилась снова; схватив меня за обе руки, она тепло пожала их, глядя на меня так, что все тягостные чувства, вызванные появлением бедной вдовы, в тот же миг улетучились из моего сердца. Не выпуская моих рук, девушка наговорила много лестных вещей о моих удали и отваге. Я понимал, что расточаемые ею похвалы, строго говоря, мною нисколько не заслужены, но не прерывал ее, пока она, совладав с первым порывом, не обнаружила, что все еще сжимает мои ладони в своих – против чего я, конечно, нисколько не возражал! Девушка смутилась и, зардевшись, поспешно убрала руки и отступила на полшага назад; должно быть, смущение велело ей после столь горячего приветствия говорить со мной чопорнее и сдержаннее. Но и эта манера не задержалась между нами – мы оба, в конце концов, были очень молоды, и мне кажется, что именно по этой причине нам было интересно и весело вместе. Кроме того, у каждого из нас скопилось очень много личного, чем хотелось поделиться, – вот мы и болтали без умолку, не успевая отвечать на вопросы, сыпавшиеся градом. Матросы посмотрели на нас – и решили оставить одних, а сами потихоньку перешли к шпилю. Там они намотали буксирный трос на барабан, взялись за свои вымбовки[58] и пошли потихоньку по кругу. Трос нужно было немного подтянуть, так как корабль к тому времени еще сдвинулся со своего места, и буксирная линия заметно провисла.

Девушка – ее звали Мэри Мэдисон, и она оказалась племянницей жены капитана, – предложила мне осмотреть корабль, и я согласился с большой охотой. Для начала я решил внимательно изучить обрубок бизань-мачты и тот способ, каким люди с корабля поставили его – уж очень умело сработано! Обратил я внимание и на то, как убрана часть надстройки вокруг верхушки мачты, чтобы канат свободно проходил к блоку, не оказывая давления на саму надстройку.

Когда я закончил осматривать ют[59], Мэри повела меня на главную палубу; там на меня большое впечатление произвели как размеры конструкции, воздвигнутой над палубой для защиты от тварей, так и мастерство, с каким она была выстроена. Перекрещивающиеся опоры каркаса придавали всему сооружению вящую прочность. Непонятно было только, откуда на корабле взялось столько дерева для столь внушительной постройки, но Мэри объяснила, что матросы разобрали почти все твиндеки[60], какими можно было пожертвовать без вреда для общей конструкции; кроме того, в ход пошли паллеты, служившие в качестве подстилки под груз. Наконец-то мы дошли до камбуза; там я узнал, что пышногрудая женщина была у них за кухарку. Возле нее вилась парочка чудесных ребятишек – бойкий мальчишка лет пяти и совсем маленькая девочка, еще не умевшая ходить. Увидев детей, я обернулся и спросил госпожу Мэдисон, не ее ли это племянники, но вдруг понял, что такое невозможно – ведь со дня гибели капитана прошло приблизительно семь лет. На мой вопрос ответила хозяйка камбуза: она повернулась ко мне с немного покрасневшим лицом и сказала, что это ее дети. По правде сказать, такому повороту я немного удивился; я предположил, что на этот корабль она попала вместе с мужем, но здесь немного ошибся. Как следовало из ее дальнейшего рассказа, она по уши влюбилась в корабельного плотника, а когда их корабль застрял в водорослях, все начали думать, что теперь они навеки оторваны от родины и им никогда уже не удастся вернуться домой. В силу сложившихся обстоятельств они решили прямо здесь, на корабле, и пожениться – второй помощник капитана взял на себя церковную власть и обвенчал прямо на палубе. Затем она рассказала, как попала на корабль вместе со своей госпожой, женой капитана, помогать ей с ее племянницей, тогда еще маленькой девочкой. По этой причине она была крайне привязана к ним обеим – так же, как и они к ней. Так она дошла до конца своего рассказа, а в заключение произнесла, что надеется на то, что ничего плохого в том нет, если их венчал не священник в церкви, а помощник капитана на корабле, поскольку нет ее вины в том, что все так сложилось. Я ответил, что ни один нормальный человек никогда ее ни в чем не упрекнет! При этих моих словах женщина-кок отложила поварешку и шагнула ко мне, с самым решительным видом вытирая о фартук свои огромные руки, но я поспешил уклониться от ее объятий: мне не хотелось, чтобы госпожа Мэдисон стала свидетельницей подобной смутительной картины! Увидев краску на моих щеках, добрая дама от души расхохоталась и благословила меня со всей сердечностью, на какую была способна; и мы с племянницей капитана ушли гулять дальше по кораблю.

Совершив обход, мы вернулись на ют. Там мы увидели, что матросы снова натягивают буксирный трос, подтверждая тот факт, что корабль опять сдвинулся с места. Немного времени спустя девушка оставила меня, а сама пошла к своей тетушке, требующей заботы и внимания в силу пошатнувшегося душевного равновесия. Улучив такой момент, матросы обступили меня и стали спрашивать о мире за бескрайним зелеными покровом, поэтому весь следующий час приходилось отвечать на их многочисленные вопросы. Затем пришел второй помощник капитана и позвал их натягивать трос. Подчинившись приказу, они все вернулись к шпилю, и я пошел вместе с ними. Встав вокруг барабана, мы дружно налегли на свои вымбовки и двинулись по кругу, пока не подняли трос на нужную высоту. Потом все опять столпились вокруг меня и настояли на продолжении рассказа – все-таки за семь лет их заточения в открытом море изменилось очень многое! Я, в свой черед, спросил у них о том, о чем забыл спросить у мисс Мэдисон, и они поведали мне о всех напастях, скрытых под водорослями; о непреодолимом страхе и отчаянии, накатывающих, лишь только стоило подумать о том, что всем им, до единого, суждено погибнуть здесь, не увидав снова родной земли и своих близких.

Вдруг я почувствовал, что очень сильно проголодался, так как отправился на корабль еще до обеда, положенного у нас по времени, и поэтому был совсем не прочь перекусить. Только о еде я как-то совсем забыл, потому что не видел, чтобы кто-нибудь из них на корабле ел. Вне всяких сомнений, все уже отобедали еще до того, как я перебрался к ним по тросу. Но теперь благодаря настойчивому урчанию своего желудка я понял, что мне требуется, и поинтересовался, нет ли у них чего-нибудь, чем можно было бы подкрепиться. В тот же миг один из матросов помчался к пышной тетушке на камбуз и сообщил ей, что я сегодня горюю без обеда. Из-за этого она очень сильно расстроилась, всплеснула руками и начала вовсю суетиться-хлопотать, тут же встав у плиты и приготовив для меня очень хороший обед. Сама же она его и принесла, и накрыла мне в кают-компании, после пригласив меня туда.

Устроившись поудобней, я вдруг услышал за своей спиной еле уловимый звук шагов по деревянному полу, а когда обернулся, то увидел мисс Мэдисон, внимательно смотревшую на меня с озорным огоньком в глазах. Я сразу же вскочил на ноги, но она велела мне сесть, а сама расположилась напротив, продолжая добродушно подначивать меня и кокетничать. Я был не то чтобы против и ее игру решил поддержать в меру сил и возможностей. Немного погодя я опять пристал к ней с вопросами, и среди всего прочего мне удалось выяснить, что это она писала письма от лица всей команды корабля. На это я ответил, что так я говорил от лица всех наших ребят с острова. Постепенно в нашей беседе появились более личные нотки; тогда я от нее узнал, что ей примерно около двадцати лет, на что я ей ответил, что мне уже полных двадцать три. Мы сидели и болтали, позабыв обо всем, пока я не вспомнил, что мне уже пора готовиться в обратный путь на остров. Я встал и собрался уходить, но мне совершенно не хотелось спешить: я чувствовал себя на пике счастья, находясь рядом с ней, и в тот момент мне показалось, что ей тоже хочется, чтобы я остался. Впрочем, скорее всего, я это выдумал – и тем не менее, когда я собрался уходить, ничего похожего на раздражение я не заметил ни в ее жестах, ни в мимике. Хотя, вполне вероятно, я сам себе льщу.

Выйдя на палубу, я застал моряков снова натягивающими буксирный трос, и пока они не закончили, у нас с мисс Мэдисон было достаточно времени для разговоров обо всем, что только могло прийти в голову юноше и девушке, совсем недавно сведшим знакомство. Как только буксирный трос был приведен в рабочее положение, я поднялся на шканцы[61] и залез в люльку; один из матросов надежно закрепил меня на моем сидении. Правда, когда они стали сигнализировать, чтобы меня тянули на берег, никакого ответа не последовало. Мы увидели, что мои компаньоны с острова подают какие-то сигналы, но толком понять их не смогли, но сообразили, что сейчас меня нельзя отправлять обратно. В результате моряки с корабля отвязали меня, а сами стали составлять послание на остров, желая узнать, что же там произошло. В ответном сообщении говорилось, что буксирный трос местами протерся об острые камни утеса – порвалась одна или несколько из его прядей, поэтому придется его ослабить. В то время они как раз этим и занимались – лазили на самый край обрыва, при этом от страха наверняка поминая всех святых. Так прошел, наверное, час; мы наблюдали за тем, как наши ребята возятся с тросом именно там, где он проходил над самым краем обрыва, и все это время мисс Мэдисон была рядом с нами и не спускала с них глаз. Смотреть на это было невероятно жутко: неизвестно почему вдруг начинало казаться, что кто-нибудь из них вот-вот сорвется со скалы. Наконец, ко всеобщему облегчению, с острова нам подали сигнал ослабить почтовую линию – что мы и сделали, давая возможность забрать на сторону острова транспортер, – и тянуть. Подтащив к себе канат, мы обнаружили мешок с письмом; боцман рассказал о том, что укрепил буксирный трос и обернул батенс, подложенный под него, новой порцией парусины, так что мы снова можем выбрать слабину шпилем. С этим он советовал быть осторожнее – не натягивать перлинь так туго, как раньше. В заключение боцман писал, что запрещает мне возвращаться на остров по крайней мере до тех пор, пока судно не достигнет открытой воды, ибо опасался, что канат мог ослабеть и в других местах и разойтись, если подвергнуть его существенной нагрузке. Последнее замечание заставило всех нас встревожиться, ведь вероятность того, что боцман прав, существовала. Мы тешили себя тем, что канат ослаб и разошелся только в том месте, где терся о край утеса, и что в других местах он по-прежнему крепок. Я вовсе не был в этом уверен, ибо помнил: боцман первым делом позаботился именно о том, чтобы перлинь не перетерся о камни на обрыве. Я счел за лучшее промолчать: не хотелось огорчать моих новых товарищей попусту.