Уильям Ходжсон – Тварь среди водорослей (страница 31)

Правда, из состояния глубокой задумчивости я был вынужден очень быстро вернуться к суровой действительности, окружавшей нас – когда один из наших матросов сообщил, что на корабле снова начали натягивать буксирный трос. Уже через мгновение я стоял на краю утеса и смотрел на то, как медленно поднимается вверх провисшая часть буксирной линии и как постепенно нарастает степень ее натяжения.

В этот миг, на расстоянии, приблизительно равном двум третям от общей длины троса, среди водорослей поднялась какая-то возня. Потом перлинь поднялся над сорными полями, и я увидел, что на нем повисло не меньше десятка исполинских крабов. При одном взгляде на этих переростков наши парни – а особенно, разумеется, Джордж – не смогли сдержать хриплых отрывистых воззваний к Богу. Тем временем на корабельную надстройку вышло несколько вооруженных мушкетами мужчин. Не мешкая, смельчаки открыли по чудовищам беглый огонь; крабы один за другим выпустили перлинь и осыпались в мутные воды. Тогда наши товарищи на судне вернулись к шпилю; несколько поворотов – и перлинь натянулся на высоте в несколько футов над водорослями. Натянув буксирный трос так, как сочли нужным, они начали цеплять к нему массивный блок. Установив его, они дали нам сигнал понемногу травить более тонкий канат, спеша подтянуть к себе его центральную часть, после чего обвязали его вокруг шейки блока, а к ушку стропа, продетого через блок, прикрепили люльку. Транспортировочное средство было готово – с ним мы могли переправлять все, что необходимо, как на корабль, так и с него, не давая грузу касаться поверхности вод, заросших водорослями. Ранее приходилось тягать грузы через морские сорняки в непромокаемых кулях, запросто способных застрять или угодить в когти чудовищных тварей.

Главное состояло в том, что мы планировали таким методом транспортировать людей с борта на остров. Но сейчас планы изменились – сейчас мы хотели спасти сам корабль! Кроме того, перлинь находился слишком близко к воде – ни о какой безопасности переброса не шло и речи. Мы не хотели натягивать его слишком сильно, поднимая на большую высоту, дабы избежать риска разрыва и осложнений в дальнейшем ходе спасательной операции.

Боцман поручил Джорджу и Ремусу заняться приготовлением завтрака. Потерявшего пальцы матроса мы поставили на вахту у обрыва, а сами отправились к палатке, где уселись вокруг костра, чтобы насладиться остатками еды. После трапезы боцман приказал сменить раненого, чтобы и тот смог поесть, а остальных отправил вниз – запасать сухую водоросль на ночь. Труды эти заняли у нас изрядную часть утра; уже почти настал полдень, когда мы доставили последние охапки топлива на утес. Свалив их у костра, мы поспешили обратно к обрыву – оценить насущную обстановку.

Часовой сообщил, что во время нашего отсутствия перлинь опустился практически до уровня воды дважды, заставив моряков на корабле крутить шпиль для натяжки. Благая весть – видимо, судно все еще медленно двигалось в нужном направлении к острову, пускай даже и кормой вперед. Нам показалось, что корабль приблизился, но это была иллюзия: даже при наилучших обстоятельствах его положение могло измениться всего на несколько ярдов. Тем не менее и это нас сильно обрадовало. Мы принялись радостно махать судовому дозорному, стоявшему на надстройке, и он в ответ тоже отсалютовал нам.

В послеобеденный перекур мы с удовольствием смолили трубочки. Боцман проверял наши начинающие заживать раны. Почти весь остаток дня мы провели, наблюдая с утеса за кораблем, и своими глазами видели, как моряки трижды поднимались к мачте подтянуть провисший парус. В целом, корабль приблизился к острову на тридцать саженей; мы узнали об этом из ответа на письмо, по просьбе боцмана заброшенное на далекую палубу.

За весь день мы обменялись несколькими посланиями, и теперь почтовый транспортер очутился на нашей стороне. В своем последнем письме товарищи написали, что ночью будут поддерживать натяжение буксирного троса и линии и не дадут им провиснуть до уровня воды.

После захода солнца боцман велел разжечь костры. Мы поужинали и стали готовиться ко сну. Ночь прошла, на счастье, спокойно: на огонь у морских упырей сохранялась стойкая идиосинкразия. Вплоть до рассвета светили огни на палубе корабля, что сделало дежурство нашей группы более компанейским; когда утро наступило, мы с радостью убедились, что за прошедшее время судно существенно приблизилось к берегу. Его местоположение столь явственно изменилось, что уже никто не списывал прогресс на разыгравшуюся фантазию. Корабль преодолел больше полусотни саженей сквозь водоросли, и мы уже могли различить черты лица вахтенного на надстройке и прелюбопытнейшие особенности конструкции, что закрывала верхнюю палубу от атак морских чудовищ.

Обратив внимание на нашу гурьбу на скале, сторожевой махнул нам приветственным жестом, и прежде чем мы смогли ответить, рядом с ним появилась другая фигура, воздевшая над собой белую ткань наподобие платка – вероятно, это была дама. В ответ те из нас, у кого еще остались головные уборы, сняли их и помахали ими в воздухе.

Вахтенный вскоре обрадовал нас известием, что за то время, пока мы занимались своей типичной островной рутиной, моряки на корабле выбирали слабину большого каната не менее четырех раз; как раз ею они занимаются в насущную минуту. Обратив взгляды в ту сторону, мы еще больше окрепли духом: теперь было видно невооруженным глазом, что за утро судно подошло к краю плавучего континента еще ближе. Когда же наши товарищи по несчастью закончили натягивать канат, я невольно обратил внимание, что на всем своем протяжении он поднялся над водой и водорослями на двадцать и более футов. Тут в голове зародилась дерзкая мысль, заставившая меня броситься к боцману. Я вдруг подумал: почему бы не навестить наших соседей на борту? Я изложил боцману свою идею, и он долго качал головой, возражая против моего намерения. Только потом, осмотрев канат и вспомнив, что из всех матросов легче меня только юнга Джордж, а вот смелее – не всякий, боцман нехотя дал добро.

Боясь, как бы он не передумал, я поскорее бросился к люльке, остававшейся на нашей стороне, и запрыгнул в нее. Остальные матросы, догадавшись о моем намерении, дружно приветствовали его подбадривающими криками. Призвав всех к спокойствию, боцман стал привязывать меня к люльке обрывком линя. Покончив с этим, он просигналил на корабль, чтобы там тянули за тонкий леер; а сам тем временем взялся управлять моей «передачей» с помощью нашего конца троса, не давая люльке со мной провиснуть и зачерпнуть воды.

И вот я отправился в путь. Сначала я двигался вниз и вскоре достиг самой нижней точки нашей почтовой линии; затем перлинь снова начинал подниматься вверх, к верхушке бизань-мачты. Здесь я обнаружил, что под действием моего веса канат провис куда сильнее, чем я рассчитывал; до поверхности плавучего континента теперь было рукой подать, и, живо припомнив все жуткие сюрпризы, скрывающиеся под обманчиво-безмятежным зеленым покровом морских сорных полей, я испытал приступ сильнейшего страха. К счастью, в этой нижней точке я завис ненадолго; увидев, что я нахожусь ниже, чем диктовало благоразумие, моряки на судне дружнее налегли на буксирный конец, так что уже через минуту я оказался в нескольких футах от цели.

Когда я уже был рядом с кораблем, люди толпились на верхней площадке надстройки, находившейся чуть ниже сломанного топа[57] бизань-мачты. Они с громкими приветствиями приняли мою люльку в распростертые объятия, а затем помогли побыстрей выкарабкаться из нее, но при этом так спешили, что разрезали все мои крепежные веревки, не став их даже развязывать. Не успели они высадить меня на палубу, как подошла какая-то пышногрудая женщина и, не дожидаясь, пока я приду в себя после головокружительного перехода, крепко обняла меня и жарко поцеловала. От ее поцелуя я просто ошалел, в то время как стоявшие вокруг меня люди только смеялись. Спустя мгновение она отпустила меня, а я встал и стою, и не могу понять, кто я для них – шут или герой, хотя, если судить по тому, как они на меня смотрели, здесь больше подходило второе, нежели первое. Уже через минуту подошла другая женщина, поприветствовавшая меня куда более прохладно и чопорно, одним лишь кивком головы. Для нее, кажется, все выглядело так, словно мы собрались по какому-то строгому поводу, а не находимся на корабле, застрявшем в бескрайнем море. После ее прихода все веселье с окружающих будто ветром сдуло – все стали вести себя очень сдержанно и тихо; пышногрудая женщина смущенно отступила в сторонку, давая ей пройти. Наблюдая за всем этим, я бросал свой взгляд то на одного, то на другого, пытаясь понять причину перемены настроения. Женщина снова кивнула мне и тихим голосом произнесла какую-то фразу – что-то о погоде. А потом она посмотрела мне в лицо, и я увидел ее глаза – очень печальные, совсем далекие. В тот момент я очень удивился тому, почему она выглядит такой странной. Казалось, она совершенно не понимала всего того, что происходило вокруг нее. Но потом, когда я узнал, что это жена капитана, чей супруг погиб на ее глазах, сойдясь в смертельной схватке с морской гидрой, я понял, почему тоской и тревогой пропитан каждый ее жест.