Уильям Ходжсон – Тварь среди водорослей (страница 30)

Все шло гладко, но мрачное выражение не покидало лица моряка.

Когда наступила ночь, набросив на бивак темный покров, мы разожгли наши костры и приготовились к ночлегу, расставив дозоры так же, как и в предыдущие ночи.

Глава 15

На борту

Когда я должен был начать вахту – в компаньоны мне снова достался бывалый силач-матрос, – луна еще не появилась на небе. Вся округа пребывала во мраке, и лишь вершина утеса, где горели многочисленные яркие костры, требующие дозора, оставалась светлой. Примерно через полчаса после начала нашей смены матрос, управлявший огнем на кострах с левой стороны площадки, подошел ко мне и попросил сопровождать его: ему показалось, что веревка слегка колышется, будто люди на судне хотят передать нам какое-то сообщение.

Я ощутил глубокую тревогу и мгновенно спросил его, замечал ли он, как товарищи на корабле махали фонарем – мы договорились использовать именно этот способ для передачи сигналов в темноте. Он ответил, что не видел никаких огней, и чтобы убедиться, я подошел с ним к краю скалы; я не хотел задеть его недоверием, поэтому коснулся меньшего каната, привязанного к скале на ночь, и почувствовал вибрацию. Похоже, с корабля действительно пытались передать что-то; чтобы убедиться, я побежал к костру и, взяв горящие водоросли, трижды махнул ими над головой, но ответного сигнала не последовало.

Я вернулся к веревке и вновь схватился за нее рукой, подумав, что, возможно, ветер тревожит ее. Но судя по ощутимым рывкам, это было нечто совсем иное – похоже на то, как сеть дергается, когда в него попадает огромная рыба! Поняв, что на веревке висит какое-то чудовище, выбравшееся из сорных полей, я сперва перепугался – а ну как порвется трос! Но потом я подумал, что оно, вероятно, пытается забраться к нам, и, велев товарищу по вахте беречь себя, побежал к палатке, чтобы разбудить боцмана.

Когда я выразил ему свои опасения, он моментально встал и покинул палатку; чтобы убедиться в моей правоте, он коснулся веревки ладонью и ощутил ее дерганье. Затем боцман приказал мне разбудить остальных и разместить их возле костров для защиты от возможной внезапной атаки, ибо тьма покрывала слишком многих наших врагов. Сам он и вахтенный матрос остались у камня, пристально вглядываясь во мрак, стараясь засечь приход угрозы.

Очень долгий час прошел в напряженном ожидании; мы продолжали патрулировать бивак и поддерживать костры, но ничего не происходило – что было в чем-то даже хуже, чем прямое «объявление войны».

Подбросив в огонь, горевший поблизости, новую порцию сухих водорослей, я пошел к боцману с намерением перекинуться парой словечек и снять напряжение, проедавшее мне душу насквозь. Однако, случайно коснувшись большого троса, я изумленно вскрикнул: он был значительно менее натянут, чем раньше! Пришедший на зов боцман тут же проверил трос и был поражен не меньше меня, так как в последний раз, когда он щупал его, тот был натянут как струна и издавал легкое гудение на ветру.

Это открытие нас сильно потрясло, мы были уже практически уверены, что какое-то чудовище перегрызло веревку. Спешно собранные матросы стали искать слабину; хотелось удостовериться, что веревка была порвана неизвестным существом, но, несмотря на все усилия, нам не удалось вытащить ее конец на скалу. Обстоятельство нас немного ободрило; теперь мы могли надеяться, что канат уцелел, хотя никто из нас не мог догадаться, с чего бы ему так сильно провиснуть.

Через час-полтора взошла луна, и мы смогли рассмотреть остров и полосу воды между ним и кромкой колонии водорослей. Но ни в долине, ни на склоне горы, ни в воде не было никаких признаков активности живых существ; участок, покрытый водорослями, был полон густых теней, и не выходило разглядеть что-либо среди них.

В любом случае, мы точно убедились: никакие посланцы морского ада не пытаются подняться по веревкам, чтобы добраться до нашего лагеря, притулившегося на краю обрыва. Боцман предложил всем, кто не был на дежурстве, отправиться отдохнуть. Моя смена уже закончилась, и перед тем, как пойти спать, я еще раз проверил веревку. Причина ее резкого прогиба оставалась загадкой – а в лунном свете мы отчетливо видели, что теперь перлинь уходит вниз гораздо круче, чем накануне вечером. Оставалось предполагать, что сам экипаж застрявшего судна ослабил канат по каким-то своим соображениям. Постояв еще немного на краю, мы пошли к себе в палатку и завалились спать.

Рано утром нас разбудил один из дозорных, забежавший с важной вестью для боцмана. Оказалось, что старая посудина ночью сдвинулась с места, и теперь ее корма была сильнее ориентирована в сторону острова. Мы всей гурьбой вылезли из палатки и побежали на край утеса смотреть на корабль. Вскоре все убедились в правдивости слов дозорного, и тогда я сразу сообразил, почему трос начал провисать. После того как в течение нескольких часов корабль был вынужден выдерживать напряжение натянутого каната, он в конце концов поддался приложенной силе – и развернулся кормой к нам! При этом ему пришлось также немного продвинуться всем корпусом ближе к острову.

Через малый промежуток времени мы заприметили фигуру на верхней палубе корабля, энергично махавшую руками в знак приветствия; мы откликнулись таким же образом, после чего боцман приказал мне незамедлительно отправить письмо нашим друзьям и выведать, смогут ли они вывести корабль в безопасные воды возле острова. Я выполнил это поручение в мгновение ока – внезапно открывшееся окно возможностей взволновало меня, боцмана и прочую команду до глубины души. Каждый из нас осознавал: если вдруг наш экипаж сумеет освободить корабль от смертельной хватки водорослевой колонии, греза о возврате домой станет ближе к осуществлению, чем когда-либо. Верить в такую возможность было сложно, но я не мог не питать надежд на благополучный исход.

Когда я закончил с письмом, мы аккуратно запаковали его в мешочек и, прикрепив к веревке, отправили на корабль с надлежащим сигналом. Но едва моряки на судне потянули за свой конец, как в водорослевых тенетах неподалеку от борта активизировалось движение, сопровождаемое громкими всплесками, и дело сразу застопорилось. Поглядев в ту сторону, я увидел, как наблюдатель с судна показывает на что-то в гуще морских сорняков. Потом у него над головой выросло маленькое дымное облачко – и пару секунд спустя до нас с легким опозданием докатился треск мушкетного выстрела. Видимо, матрос стрелял в замеченную им морскую тварь. Грянул следующий выстрел, а за ним – еще один, и только после этого моряки на судне снова взялись за канат. На сей раз дело пошло без задержек, и мы поняли, что выстрелы достигли цели, хотя и не могли видеть, на кого наблюдатель истратил столько патронов.

С судна дали знак, что ответ готов – можно вытягивать канат на свою сторону. Мы дружно взялись за дело, однако груз лишь с большим трудом поддавался нашим усилиям; внезапно наблюдатель на судне просигналил нам помедлить, а сам снова принялся палить из мушкета во что-то, скрытое в тине. Об успешности атаки нам оставалось лишь строить догадки. Наконец с корабля просигналили, что мы снова можем тянуть, и на этот раз канат пошел легче, хотя и не так легко, как мы рассчитывали, ведь теперь он волочился по ряске, будоража ее, а по временам даже погружался в воду. Когда же он наконец преодолел участок водорослей и оказался в чистой воде, мы увидели огромного краба, уцепившегося за канат. Высота утеса позволила нам поднять его в воздух – жадное создание напрочь отказывалось выпускать добычу.

– Так ведь он и перекусит его, поганец, – неодобрительно протянул боцман, оценивая ситуацию. – Эй, Джордж, подай-ка копье! Ремус, все прочие, тянем медленно, не совершая резких движений!

Мы стали тащить трос потихоньку, без рывков, как нам и велели, и вскоре подволокли этого морского разбойника поближе к краю утеса. Тогда боцман подал нам знак рукой, и мы замерли. В этот момент он поднял копье и ударил им в глаз недотепы, как это он уже делал в прошлый раз. Краб тут же отпустил леер и свалился с громким всплеском в воду у подножия утеса. Затем боцман велел нам вытягивать оставшуюся часть каната на берег, пока мы не смогли снять с него мешок с письмом, после чего он внимательно его осмотрел, нет ли на нем повреждений от клешней. Нам повезло – не считая небольших потертостей, леер был цел.

После вскрытия клеенчатого мешка и извлечения письма, мы обнаружили, что оно было написано знакомым женским почерком, хотя автором выступала не женщина, а кто-то из моряков. В сообщении подтвердилась наша догадка о том, что тугой канат помог судну разорвать плотное кольцо травы и водорослей, окружавших его; также второй помощник, единственный выживший офицер на борту, выразил мнение, что у экипажа есть все шансы выбраться из травяного плена, при условии движения на медленном ходу – чтобы водоросли раздвигались сами; при ином раскладе судно завязнет еще прочнее, уткнувшись в плотную гряду сплетенных сорняков. Под завершение письма наши друзья высказали самые добрые пожелания и выразили надежду на благополучную обстановку в последующие ночи. Уж эти-то слова – готов был об заклад биться – вдохновляло нежное женское сердце. Кто же это – вдова капитана? Или кто-то из прочих двух дам?