Уильям Ходжсон – Тварь среди водорослей (страница 29)

В дополнение к средствам для заживления наших ран и письму они прислали пачку бумаги, несколько перьев и чернильницу. В конце своего послания они искренне просили нас поведать им какие-нибудь новости из внешнего мира, поскольку они были заперты на своем дряхлом оплоте уже более семи лет.

На корабле жило двенадцать человек, трое из них – женщины, в том числе супруга капитана. Сам капитан погиб вскоре после того, как судно запуталось в водорослях, а вместе с ним – более половины команды; шлюпку атаковала гигантская химера во время попытки освободить судно от водорослей. Впоследствии оставшиеся в живых возвели над главной палубой надстройку для защиты от поползновений спрутов, химер и «морских чертей», как они поименовали водорослевый народ. Пока она не была поставлена, опасность ни днем ни ночью не ослабевала и никто из выживших по-настоящему не ведал покоя.

На наш вопрос о том, нуждаются ли они в воде, люди на корабле ответили, что у них ее достаточно и, кроме того, что они очень хорошо обеспечены провизией. Корабль отплыл из Лондона полностью нагруженным – в трюмах хранилось огромное количество продуктов питания в самых разных формах. Эта новость нас очень обрадовала, поскольку мы поняли, что больше не придется беспокоиться о нехватке продовольствия. Итак, в письме, за чьим написанием я уединился в палатке, я позволил себе упомянуть, что мы тут питаемся весьма скудно; в глубине души я надеялся, что прозрачный намек побудит экипаж присовокупить к испрошенному у них хлебу нечто более весомое. Кроме того, я припомнил и описал самые заметные события, происшедшие в мире за последние семь лет, увенчав рассказ кратким отчетом о наших собственных злоключениях. Закончил я описанием ночной атаки на наш бивак, после чего задал жильцам корабля несколько вопросов, подсказанных любопытством и страхом перед многочисленными опасностями морских сорных полей.

Я писал это письмо, сидя на пороге палатки, и мне было хорошо видно, как боцман с помощью остальных матросов заводит канат за огромный валун, вросший в скалистую почву в десятке саженей от подветренной стороны утеса. Он делал все очень тщательно, дополнительно укрепив конец полосками парусины в тех местах, где камень был слишком острым и мог перетереть пеньку. К тому моменту, когда я закончил писать, канат привязали к скале, словно к причальной тумбе. На край утеса, также имевший с веревкой несколько точек соприкосновения, боцман уложил обернутый парусиной батенс, чтобы не допустить перетирания.

Письмо, как уже сказал, было готово, но, когда я собирался отдать его боцману для отправки на судно, он сказал, чтобы прежде я сделал приписку, где сообщил бы адресатам, что конец большого каната закреплен и они могут начать натягивать его в любой удобный для них момент. После этого послание было уложено в клеенчатый мешок и отправлено при помощи тонкого линя, каковой наши товарищи по несчастью начали выбирать из воды по сигналу.

К тому времени уже перевалило за полдень, и боцман позвал нас состряпать что-нибудь вроде ужина, оставив одного человека присматривать за кораблем на случай, если ответ не заставит себя ждать. В суматохе рабочего дня мы пропустили прием пищи и теперь остро ощущали голод. В самый разгар готовки вахтенный крикнул, что с судна идет ответ, и мы все побежали посмотреть, что достанется нам на этот раз. С помощью кодовой азбуки мы поняли, что на корабле ждут, когда мы потянем на себя почтовую линию; через десять минут мы без лишней суеты проволокли над водорослями что-то довольно-таки тяжелое. Кажется, нас ждал весьма солидный гостинец; надежда придавала нам силы и подогревала энтузиазм.

Без особого труда мы догадались, что в передачке – хлеб, обещанный нам, и оказались правы. Буханки были аккуратнейшим образом завернуты в несколько слоев просмоленной парусины. Сам леер тоже ей обвязали, причем парусина эта была очень прочно закреплена по краям, тем самым образуя куль конусной формы, с легкостью транспортируемый поверх морских сорных полей, без страха где-нибудь зацепиться. Открыв сверток, мы обнаружили, что мой намек был понят – кроме хлеба в посылке лежал вареный окорок, голова сыра (судя по всему, голландского), две бутылки превосходного портвейна, очень надежно обвязанные, чтобы не разбиться, мягкой тканью, и четыре фунта табака в плотно закупоренной таре. Получив такой царский презент, мы всей командой поднялись на вершину холма и долго-долго махали людям с корабля в знак признательности. Они отвечали нам тем же, радуясь тому, что связь наконец-то налажена. Затем мы опять вернулись к трапезе и с разгулявшимся аппетитом отведали новые яства.

Здесь я хочу отметить, что, помимо еды, в сумке присутствовало еще кое-что, а именно письмо, сформулированное донельзя изысканно и выписанное усердной женской рукой. Кажется, одна из трех дам на борту исполняла обязанности писца под диктовку. В письма содержались ответы на ряд моих вопросов; в том числе поминалась потенциальная природа странных криков, предшествующих нападениям морских чудовищ. Жители судна слышали эти крики перед каждой атакой, и в итоге пришли к выводу, что это, возможно, сигнал для общего сбора или призыв к действию. Им так и не удалось выяснить, кто или что посылало этот сигнал, поскольку «морские черти», даже тяжело раненные в бою, не издавали ни звука; я оговорюсь, что мы так и не узнали, откуда исходил тот пронзительный вой, даже самым отважным из нас внушавший оторопь. Увы – за время нашего пребывания на острове мы не смогли раскрыть и малую часть загадок, хранимых зловещим плавучим континентом! Хотя оно, может, и к лучшему…

Еще одним интересным моментом представлялось постоянство ветра, уже не первый день дувшего с той же силой в одном направлении. Письмо извещало, что в этих широтах ветер и впрямь может дуть строго в одном направлении в течение полугода. Также меня заинтересовало упоминание о том, что судно провело большую часть своего семилетнего плена не в том месте, где мы его увидели впервые; поначалу оно пребывало глубоко в дебрях сорных полей, настолько далеко от края, что открытое море казалось лишь тонкой чертой на горизонте. Порой в густой массе запутанных, гниющих водорослей проявлялись разрывы или длинные каналы протяженностью в десятки миль; это обычно происходило в моменты, когда ветер менял свое направление. Предположительно, именно ветры и, возможно, какие-то подводные течения постоянно изменяли форму и характер колонии водорослей, понукая застрявшее в переплетениях судно медленно дрейфовать с места на место.

Из содержания письма мы смогли узнать много нового о повседневной жизни людей на судне. Подобно нам, они применяли сухие водоросли вместо дров и собирали дождевую воду для питья – особенно в период обильных дождей в этом регионе. Бывали также сухие годы, когда приходилось дистиллировать морскую воду для своих нужд, но и эту нехитрую технологию жители судна освоили. В настоящее время экипаж трудился над укреплением обломка бизань-мачты с канифас-блоком[55] для натяжения большого каната на бизань-шпиль, что позволило бы обеспечить нужное напряжение для транспортировки по нашей «почтовой линии» не только грузов, но и людей.

Когда мы закончили с нашим обедом, боцман взял корпию, бинты и мазь, присланные нам с корабля, и стал обрабатывать наши раны, начав с парня, потерявшего свои пальцы, – тот, к счастью, уже начал поправляться. Потом мы все вместе пошли на край утеса, а нашего дозорного отправили грузить баклан[56] в трюм, так как в его желудке до сих пор не побывало ни крошки. Мы про него не забыли, оставив ему несколько больших кусков хлеба, солидную часть окорока и сыра, так что обижаться ему на нас было не за что.

Через час боцман сообщил, что, похоже, экипаж судна принимает меры по натяжке того большого каната, упомянутого в послании. Я оставил все дела и поспешил к обрыву, чтобы пронаблюдать за процессом. У боцмана имелись резонные сомнения насчет того, сможет ли бизань-шпиль натянуть канат так, чтобы тот поднялся над водой достаточно высоко – чтобы переправляющимся по нему людям не грозила опасность угодить в щупальца голодного спрута или, что еще хуже, в скользкие лапы водорослевых упырей.

Вечер подкрался незаметно. Мы заготовили кипы водорослей для ночных костров и продолжили следить за «канатными работами». Трос медленно поднимался из воды – едва заметно на первых порах, но в конце концов он повис в воздухе на внушающей уверенность высоте над водой. Мы показали свое одобрение друзьям на корабле, помахав руками – на случай, если кто-то из них наблюдал за островом. Еще много работы оставалось проделать; канат уже не касался воды, но его нужно было поднять еще выше, чтобы он мог помочь нам воплотить наши планы. Потрогав его, я убедился в основательности натяжения – при такой-то длине даже просто «выбрать слабину» означало подвергнуть канат нагрузке в несколько тонн. Немудрено, что наш боцман становился все более беспокойным с каждой минутой; он вставал и проходил вдоль валуна, фиксирующего привязь, трогал узлы и места соединения, а затем отправлялся на край утеса, чтобы убедиться, что батенс все еще на месте.