Уильям Ходжсон – Тварь среди водорослей (страница 25)

Сразу после моего неудачного выстрела боцман велел ребятам тянуть веревку на берег, но только тянуть осторожно – так, чтобы она не порвалась, если стрела где-нибудь зацепится за водоросли. Затем он подошел ко мне и сказал, что надобно изготовить стрелу потяжелей – вполне вероятно, из-за малого веса нынешней недолет и случился. И снова забрезжила надежда на то, что я сумею добиться цели; я сразу побежал мастерить новую стрелу, и сам боцман взялся за дело, только свою стрелу он решил сделать легче, чем та, что упала, не долетев. Как он мне сказал, в том случае, если более тяжелая стрела не долетит, должна долететь более легкая; а если обе не долетят, значит, всю силу удара забирает на себя трос – в этом случае придется признать нашу затею провальной.

Двумя часами позже тяжелая стрела была готова; боцман закончил свою чуть раньше, и мы приготовились к очередной попытке перебросить наш снаряд через старую посудину. К этому времени матросы уже выволокли из воды трос и уложили его на камни аккуратными кольцами. Увы, и во второй раз нас ждало разочарование, причем недолет оказался таким существенным, что дело показалось мне совершенно безнадежным. Боцмана, однако, это не смутило, и он настоял на испытании еще и легкой стрелы. Результат вышел удручающим – до того, что я впал в амок и даже крикнул, чтобы боцман сломал бесполезную машину или вовсе спалил ее к чертям собачьим. Крайняя неудача уязвила меня столь глубоко, что я уже не мог ни подбирать нормальные слова и выражения, ни просто держать себя в руках.

Боцман, послушав, как я захлебываюсь проклятиями, предложил временно отложить все мысли о судне и плененных на нем моряках; также он призвал позаботиться о насущном, а именно о топливе для костра, ибо подкрадывались сумерки и свет дня тихо угасал. Мы отправились вниз, все еще пребывая в расстроенных чувствах из-за того, что успех будто бы был так близок, но в последнее мгновение ускользнул, и теперь цель представлялась еще недостижимее, чем прежде.

Когда мы приволокли на утес несколько больших охапок сухих водорослей, боцман отправил Джорджа и Ремуса попытать счастья в рыбной ловле: пара рыбин к ужину нам бы не помешала. Когда рыболовы спустились вниз на нависшую над морем скалу, остальные расселись вокруг костра и снова заговорили о том, как лучше добраться до людей на судне. Поначалу высказывались предложения гротескные или, во всяком случае, осуществимые с трудом, но потом меня посетила вполне достойная, как мне казалось, идея, и я заявил:

– Братцы, а почему бы нам не сделать воздушный шар? Скажем, из того же равендука. Нагнетем в него горячий воздух, направим к кораблю – пусть он этот трос и тащит!

Какое-то время все ребята, сидевшие вокруг костра, молчали – идея сказалась новой, им нужно было ее хорошенько переварить. А потом, когда они сообразили, о чем я толкую, встал резонный вопрос:

– А почему бы не попробовать смастерить воздушного змея?..

Услышав это, я был в прямом смысле слова ошарашен – таким простым и толковым казалось решение, до сих пор не приходившее никому из нас в голову! Ведь, действительно, что могло быть проще, чем отправить к ним один конец веревки по воздуху, привязанным к воздушному змею? Сделать его в наших условиях было далеко не непосильной задачей.

Таким образом, после долгого совещания было решено, что завтра утром мы займемся изготовлением воздушного змея и с помощью него попытаемся забросить трос на корабль. Эта цель выглядела абсолютно достижимой – уже хотя бы по той причине, что в сторону завязшего судна подолгу и без устали дул морской ветер.

Мы сготовили себе ужин из очень вкусной рыбы, которую наловили наши два рыбака, пока мы совещались. Затем боцман назначил дозорных, а все остальные пошли спать.

Глава 13

Жители царства водорослей

В ту ночь, когда я заступил на дежурство, на небе не было луны, и утопавшую во тьме верхушку холма освещал лишь свет костра. Это не могло стать для меня серьезным поводом для беспокойства, хотя бы по той причине, что после того, как мы сожгли гигантские грибы в долине, у всех прошло чувство нависшей опасности. Благодаря акту огненного мщения я даже избавился от навязчивого страха, не покидавшего меня со дня смерти Иова. Так что, не особо страшащийся чего-либо, я предпринял только самые базовые шаги к самозащите и развел большой костер. Затем, прихватив палаш, я стал обходить лагерь. У гребня скал, защищавших нас с трех сторон, я вставал, устремлял взор в темноту и прислушивался, хотя от последнего и было мало проку: постоянно ревущий в моих ушах ветер заглушал все и вся. Я ничего не увидел и не услышал, но меня обуяло странное беспокойство, заставившее несколько раз вернуться к гребню скалы. В очередной безрезультатный заход я поклялся не давать фантазии спуску, не приближаться к гребню и держаться поближе к возвышенности над склоном, служившей нам изведанной и опробованной «лестницей» сюда.

Затем, когда минула, возможно, первая половина моего дежурства, из густых зарослей водорослей с наветренной стороны донесся звук, давящий мне на ухо, перерастающий в ужасный крик или вопль, а затем, угасая, превращающийся в странные рыдания вдалеке – и где-то там заглушаемый воем ветра. Услышав столь страшный сигнал, несущийся из этой мерзости запустения, я был, как можно догадаться, несколько потрясен. Явилась мысль, что этот пронзительный вопль доносится с судна в плену водорослей, и я, немедленно подбежав к гребню скалы, воззрился во мрак. Смотрю я, значит, и вижу: на корабле горит свет, но этот душераздирающий визг идет откуда-то из другого места, явно находящегося дальше старой посудины, и к тому же – правее. Кроме того, мои чутье и опыт свидетельствовали о том, что при столь сильном противном ветре слабые человеческие голоса ни в коем случае не смогли бы достичь утеса.

Какое-то время я стоял, мусоля нервные думы и вглядываясь в ночь, и вскоре заметил на горизонте тусклый свет. Показался верхний край луны – весьма приятное зрелище. Свет позволял мне не будить почем зря боцмана и избежать конфуза в том случае, если никакая реальная опасность не заявит себя. Но пока я наблюдал за восходом ночного светила, вновь послышался напоминающий женские стенания звук. Он рос и крепчал, покуда не прорезал рев ветра с разящей ясностью. А затем, словно вторя самому себе, многажды отражаясь нескончаемым эхом, этот горестный, надрывный плач унесся куда-то – и стих. Мои уши больше не улавливали ничего странного, один только ветер свистел.

Я сфокусировал свой взгляд в том направлении, откуда исходил звук, а потом рванул к нашему биваку, будить боцмана. Я не знал, что сулит нам этот вой, а второе его появление помогло мне освободиться от всякой робости. Боцман тут же проснулся – только я собрался его тормошить, а он уже и сам вскочил на ноги. Схватив саблю, всегда лежащую где-то в близкой доступности, он выбежал из-под тента и проследовал за мной на вершину холма. Там я объяснил, что услышал очень страшный звук, доносившийся, казалось, из скоплений водорослей; когда он повторился, я решил позвать его, поскольку не знал, не предвещает ли он приближение какой-нибудь опасности. Боцман похвалил меня за это решение, но также и побранил за то, что я не решился позвать его после первого же вопля. Вместе со мной он встал с наветренной стороны, ожидая и слушая, не повторится ли звук вновь.

Около часа мы очень тихо стояли там и слушали, но слышали одно лишь непрестанное завывание ветра. Несколько устав от ожидания – да и луна взошла уже высоко, – боцман кивком велел мне продолжить обход лагеря и пошел со мной. Вот тогда-то, повернувшись и случайно бросив взор вниз, на участок чистой воды, я был поражен, увидав внушительный косяк крупных рыбин, плывущих к острову из водорослевых скоплений. Они направлялись прямиком к берегу, и я подступил ближе к гребню, надеясь увидеть их вблизи суши – но все они будто куда-то исчезали, не одолевая ярдов тридцать до прибрежной линии. Изумленный обилием рыбы, ее странным поведением и тем, как косяк, не прерывая движение к острову, так и не достигал его, я окликнул боцмана, успевшего пройти несколько шагов вперед. Он подбежал ко мне и, наклонившись над обрывом, заглянул вниз, однако диковинное зрелище озадачило и его, ибо он даже не пытался дать ему какое-то объяснение. Впрочем, вскоре он перестал на них смотреть и сказал:

– Хватит нам стоять, мало ли чего еще здесь можно увидеть! Лучше пойти проверить, как там наш бивак.

И мы отправились в обход вокруг вершины холма. Все то время, пока мы там стояли как завороженные, прислушиваясь к каждому шороху и наблюдая, костер тихо умирал. При этом, вопреки тому, что луна взошла высоко и светила ярко, темнота все еще каким-то чудом не дозволяла в подробностях рассмотреть лагерь. Понимая это, я подошел к костру, желая подбросить в него дров, и резко обернулся – мне показалось, будто я заметил в тени возле палатки какое-то копошение. Со всех ног я бросился туда, размахивая палашом и крича, но не нашел никого и поэтому, чувствуя себя немного глуповато, опять вернулся заниматься костром. Пока я возился с дровами, ко мне подбежал боцман и еще трое ребят, разбуженных моими воплями. Сказать мне им было нечего, кроме того, что мое воображение сыграло со мной дурную шутку. Двое отправились обратно под тент досыпать; третий же, здоровенный парень, получивший от боцмана абордажную саблю, пошел с нами. Несмотря на то, что он все время молчал, мне показалось, что он начал догадываться о том, что мы с боцманом чем-то встревожены, а чем – не хотим ему говорить. При этом я, со своей стороны, не могу сказать, что его присутствие меня сильно тяготило.