Уильям Ходжсон – Тварь среди водорослей (страница 21)

Я всмотрелся в тускло освещенные луной бескрайние, призрачные просторы, но не увидел поначалу ничего – не сразу нужный объект попал в поле моего зрения.

За плотными завесами разросшихся водорослей… за странными, мелко дрожащими глыбами, напоминавшими непомерно огромные напластования студня, в безнадежной своей заброшенности дрейфующие по поверхности моря… там, где и быть не могло быть никакой жизни… свет! Еле заметный огонек! Несколько секунд я смотрел на него неотрывно, во все глаза. Не сразу до меня дошло, что источник света находится на борту застрявшего среди водорослей старого судна – того самого потерпевшего крушение парусника, на чей корпус я с такой грустью взирал всего несколько часов назад и об ужасной судьбе чьей команды размышлял с жалостью и печалью. А теперь – вот так чудо! – в иллюминаторе одной из кормовых кают (так мне, во всяком случае, казалось, хотя обманчиво яркий лунный свет не позволял разглядеть во мраке даже очертаний корабля) горит свет. Зажженный человеческой рукой – в этом нет сомнений!

С той самой минуты и до наступления утра никто из нас не смог сомкнуть глаз. Кроме того, мы еще сильнее развели костер и расселись вокруг него, чувствуя сильное нервное возбуждение, словно в предвестии какого-то чуда. При этом мы то и дело вскакивали, чтобы посмотреть, горит ли еще этот свет или уже погас. Примерно через час с того момента, как я впервые его увидел, свет пропал, но это еще больше подтверждало тот факт, что такие же жертвы морской стихии, как и мы, находятся всего в полумиле от места нашей стоянки.

А потом наконец-то наступил день.

Глава 11

Сигналы с корабля

Когда уже стало совсем светло, мы все как один вышли на самый край подветренной стороны холма, чтобы посмотреть на застрявшее судно. Теперь мы имели все основания перестать считать его брошенным. Несмотря на то что мы больше двух часов таращились, глаз от него не отводя, мы не заметили на палубе никаких признаков жизни. Если подумать, ничего странного – особенно если учесть то, что судно закрыто от наших глаз массивной надстройкой. После столь долгого плавания и опасных приключений в безымянных землях нам невероятно сильно хотелось связаться с собратьями по несчастью – и терпения в этом вопросе нам явно не хватало. Оставалось уповать на то, что пребывающие на борту гнилого корыта люди соизволят напомнить еще раз о своем существовании.

В конце концов бездействие показалось чем-то сродни преступлению, и мы решили докричаться до судна.

– На счет «три» голосим что есть мочи! – распорядился боцман.

Мы надеялись на то, что громкое слаженное звучание хора из нескольких голосов вернее «достанет» до корабля. Однако же, сколько бы мы ни старались, никакого ответа не приходило – вопреки тому, что так громко никто из нас не кричал никогда в жизни. Когда наш ор стал отдаваться болезненным звоном в собственных ушах, мы решили это гиблое дело прекратить и попытаться придумать другой способ поставить в известность о своем присутствии тех, кто пребывал сейчас на этой развалине.

Мы обсуждали варианты – один предлагал одно, другой другое, – но едва ли хоть один из них выглядел толковым.

– Погодите-ка! – Юнга Джордж хлопнул себя по прыщавому лбу и побледнел. – Вы мне вот что скажите… Почему, увидев огонь, разведенный нами в долине, люди с корабля не поняли, что кто-то есть на острове?

– Потому что если бы они это поняли, то вполне резонно было бы предположить, что они наверняка постарались бы установить постоянное наблюдение за островом вплоть до того, пока не смогут привлечь наше внимание, – подхватил его мысль Ремус. – Но этого нет!

– Да и сомнительно уже то, что они не стали разводить огонь в ответ – и не вывесили на надстройку флаг, чтобы мы уж точно подметили изменения, – включился я в разговор.

Энтузиазм сразу завял. По сумме слагаемых выходило, что свет, виденный прошедшей ночью, – дело случайное, не имеющее целью обратить чье-либо внимание на себя.

Немного времени спустя мы пошли завтракать, причем ели с большим удовольствием. После целой ночи без сна наш аппетит значительно улучшился. Тем не менее, как бы нам ни хотелось есть, мы никак не могли забыть о таинственном корабле-одиночке; поэтому я сильно сомневаюсь, чтобы кто-то из наших ребят в ту пору сильно беспокоился о том, какой пищей набить урчащее брюхо.

– На этом корабле, может, вообще нет людей, – заметил один матрос, обгладывая кость рыбы.

– Да, или это демоны выбрались из водорослей и хозяйничают там теперь! Нечего и соваться на то судно, братцы! – Малодушный юнга Джордж, как всегда, предполагал самое худшее. От его слов всем вдруг стало как-то не по себе – повисло гнетущее молчание.

Но даже версия Джорджа, в конце концов, не охладила наших надежд на спасение. Да, страхов прибавилось, конечно – этого добра в нашей насущной жизни и так скопилось хоть отбавляй. Послушав наши пересуды со стороны, боцман презрительно сплюнул.

– А вы не подумали, что люди на этом судне могли сами испугаться огромного пожара, полыхавшего в долине? – спросил он. – Вы бы сами приняли его за указание на то, что на острове появились товарищи по несчастью? Никто точно не знает, – продолжал он, – какие мерзкие твари и демоны населяют эти сорные поля. Мы здесь недавно – и всякого успели навидаться; насколько же больше нашего должны знать те, кто много лет прожили, будучи осажденными этими отродьями со всех сторон! Думаю, опрометчиво думать так, как малыш Джордж. Тамошние люди прекрасно о нас осведомлены – просто решили не раскрываться до тех пор, пока сами не увидят, что от нас нет угрозы. Ждем, ребята! Нужно ждать, пока они сами не захотят проявить себя как-нибудь посмелее.

Речь боцмана привела нас в чувство, и все разом повеселели. Все-таки этот человек умел убеждать. Однако очень многое еще оставалось загадкой, и это тревожило всю команду – например, почему днем нет дыма над камбузом? Не могут же они там вовсе не готовить!

– Наш лагерь прежде стоял в таком месте, откуда ничего не видно, кроме этих зарослей водяной травы – поди за ними разгляди хоть что-то, – резонно заметил на это боцман. – Да и потом, вы что, все время смотрели на этот корабль? Заходя на тот край острова, мы обычно занимались строго локальными задачами. Не до корабля было…

– К тому же, – включился я, – вплоть до последнего дня мы всего-то один раз сходили на гору! Даже теперь, с места нашей стоянки, корабль не видно целиком, а для того, чтобы его увидеть, нужно подойти как можно ближе к краю с подветренной стороны на вершине холма!

На это боцман лишь одобряюще кивнул.

Закончив завтрак, мы всей гурьбой пошли смотреть: не появилось ли каких-нибудь признаков жизни на старой развалине? Целый час мы проторчали на утесе, но ничего так и не высмотрели. Терять понапрасну время было глупо, и боцман решил поставить одного дозорного, приказав ему занять такую позицию, чтобы его легко могли заметить с судна, а всех остальных повел за собой на помощь в починке шлюпки. Оттуда, в течение всего дня, он посылал ребят нести вахту на горе, по очереди, и велел им махать, если вдруг что-нибудь увидят. Назначив дежурных, он заставил всех нас работать так, что и головы было некогда поднять. Кому-то он велел натаскать водорослей, чтобы поддерживать костер, запаленный близ лодки; одного из парней поставил на подхват, чтобы тот либо поворачивал доску в процессе починки, либо придерживал ее, если требуется. Еще двое отправились через весь остров к останкам мачты – снять с нее стальные вант-путенсы[44], сработанные из железных прутьев (что само по себе редкость). Когда их принесли, мне велено было накалить их на огне, а потом колоть точно по одному концу. Когда я хорошенько проковал эти штуковины и придал им нужную форму, боцман поручил мне прожечь дыры в киле нашей шлюпки – в специально отмеченных им местах. Это требовалось для того, чтобы вставить туда нагели, с чьей помощью боцман намеревался закрепить починенную доску.

Сам он все продолжал ровнять доску и корпел над ней до тех пор, пока она не стала во всем соответствовать его требованиям. Все это время он звал то одного из наших ребят, то другого и давал им разные поручения. Наблюдая за тем, как он со всем справляется, я понял, что кроме починки лодки и приведения ее в мореходное состояние он хотел сделать так, чтобы все трудились на общее благо. Наши ребята были настолько заняты мыслями о возможных собратьях по несчастью, что ему трудно было удержать их в подчинении.

Если посмотреть на то, как он себя вел, нельзя было сказать, что его меньше нашего беспокоит этот корабль. Я заметил, что он то и дело посматривает на вершину дальнего холма – видимо, в ожидании вестей от нашего дозорного. Так прошло все утро, но никаких сигналов наш дозорный так и не подал. Выходит, что люди на корабле пока не решаются себя раскрыть. Еще немного поработав, мы отправились обедать. Во время обеда, как того и следовало ожидать, у нас опять состоялся разговор о странном поведении людей на борту заброшенного судна. Тем не менее никто не смог дать более разумного объяснения, чем до этого – боцман, и мы решили, что он все-таки правее всех.

Мы устроились в сторонке, немного отдохнули, покурили, так как боцман наш не был тираном, а потом по его приказу поднялись и уже собирались опять спуститься к морю, на пляж. Вдруг, именно в этот момент, юнга Джордж решил специально сбегать на край холма, чтобы взглянуть на старый корабль перед тем, как идти вниз. Добежав до края, он обернулся и стал кричать нам, что часть огромной надстройки над кормовой частью судна куда-то делась – или, может быть, ее убрали – и на палубу вышел какой-то человек; очень похоже на то, что он смотрит в подзорную трубу на остров. Радость, обуявшую нас после его слов, невозможно передать словами. Мы со всех ног бросились к нему, не в силах поверить в то, что это правда; смотрим – да, действительно, так и есть! Человека мы видели очень хорошо, только он казался нам очень маленьким – уж очень большое расстояние нас разделяло. Мы сразу поняли и то, что он тоже видит нас, потому что он начал махать чем-то – по-моему, той самой подзорной трубой, – причем махать наидичайшим образом и даже при этом как-то подпрыгивать: вверх-вниз, вверх-вниз. Кроме того, я неожиданно поймал себя на том, что кричу вместе со всеми как сумасшедший, размахиваю руками и ношусь туда-сюда по вершине холма. Лишь немного придя в себя, я заметил, что наблюдатель с подзорной трубой куда-то исчез, но ненадолго. Вскоре он вернулся, а с ним за компанию – еще человек десять; мне показалось, что среди них есть и женщины, да вот только с такого расстояния точно не определишь. Тут уже все они, увидев нас на гребне холма – где мы, должно быть, отчетливо выделялись на фоне неба, – сразу же начали весьма активно махать нам; и мы, отвечая таким же образом, до хрипоты кричали тщетные приветствия. Правда, мы быстро утомились – да и подобный способ показать свою радость перестал нам нравиться. Тогда один из наших ребят придумал следующее: притащил здоровенный прямоугольный кусок парусины, стал махать им; тот развевался на ветру, словно флаг. Второй последовал его примеру, а третий свернул из парусины некий аналог рупора и попытался докричаться через него до судна – хотя сомневаюсь, чтобы этакая кустарная штуковина сильно ему в этом помогла. Что до меня, то я схватил валявшийся подле костра обрубок тростниковой жерди и принялся им жонглировать, устроив целое представление. Мы проделали много разных глупостей, показывающих нашу искреннюю радость от встречи с людьми в этом унылом краю – с людьми, точно так же отрезанными от мира, долгое время ютившимися на дряхлеющем среди водорослей судне.