Уильям Ходжсон – Тварь среди водорослей (страница 17)
На завтрак у нас был хэш[37] из солонины и дробленых галет, в него мы добавили еще немного устриц, собранных на берегу у подножия дальней горы. Вся эта мешанина была обильно сдобрена уксусом, но про него боцман говорил, что его лучше поберечь, так как он может помочь при цинге и иных хворях. На десерт у нас была патока, разбавленная горячей водой и приправленная ромом.
После завтрака боцман вернулся в палатку, чтобы еще раз проведать Иова; он уже побывал у него рано утром, но состояние раненого внушало нашему начальнику опасения. Иов оказался парнем на диво деликатного здоровья, хотя внешне производил впечатление крепкого мужчины. Со вчерашнего вечера ему почти не стало лучше, а мы по-прежнему не знали, что можно сделать, чтобы ему помочь. Одно средство мы, впрочем, попробовали; зная, что со вчерашнего утра Иов ничего не ел, мы пробовали влить ему хотя бы несколько капель горячей воды с ромом и патокой. Мы полагали, что его слабость объяснима не только раной, но и общим истощением; провозились с ним добрых полчаса – и все равно не смогли привести в чувство настолько, чтобы он мог глотать. Поить его силком мы не хотели, боясь, что хворающий попросту захлебнется. Пришлось, оставив его под тентом, идти заниматься прочими делами – а их у нас было невпроворот.
Перед тем как взяться за что-нибудь еще, боцман повел нас в долину, намереваясь как следует ее осмотреть на тот случай, если вдруг где-нибудь притаился дикий зверь или еще какие-нибудь дьявольские твари, способные напасть на нас за работой. Также его живейшим образом интересовало, что за шуршащие дьяволы досаждали нам всю эту ночь.
Еще ранним утром, ходя за топливом, мы старались идти по верхнему кряжу долины, где горная порода ближайшей к нам горы переходила в пористую почву. Сейчас же мы шли к самому ее центру, прокладывая путь мимо огромных грибов, прямо к котловану, похожему на огромный колодец, занявший все дно долины. Несмотря на то что почва под нашими ногами была очень мягкая, она славно упружила. Пройдя немного, мы обратили внимание на то, что не оставляем за собой никаких следов – ну, или
Землю близ ямы укутывал слой блестящей слизи; такая же пакость, но в куда меньших количествах, встречалась нам среди поганок по всей долине, но ничего иного, что могло бы пролить свет на природу таинственных ночных тварей, мы не нашли. Впрочем, чуть не забыл: значительное количество уже начавшей подсыхать слизи мы обнаружили на шляпках грибов в той части долины, что примыкала к нашему пляжу; многие грибы были сломаны или вырваны с корнем, и на них тоже остался блестящий секрет. Глядя на них, я вспомнил мягкие, тупые удары, слышанные ночью – думается, наши враги взгромождались на грибы, чтобы следить за нами, ломая или выворачивая их из земли своей тяжестью. Видимо, их там собралось великое множество – одна тварь залезала на другую, следом еще, и еще, поэтому они сломали или вывернули с корнем там много грибов. Такие у меня водились домыслы.
В конце концов мы завершили исследование острова, и сразу же после этого боцман нашел для каждого из нас еще работенку. Первым делом он повел нас назад на пляж, помочь ему перевернуть лодку, чтобы он подобрался к поврежденной планке. Имея возможность хорошо рассмотреть дно лодки, он обнаружил, что имеется еще одна пробои на. Оказалось, что одна из планок днищевой обшивки, стоявшая прямо возле киля, отошла, а это, как ни крути, чревато при выходе на воду. Конечно, такую тонкость мы не смогли углядеть, покуда лодка стояла в положении «килем вниз».
– Не сомневаюсь, что и с такой бедой можно справиться, – заметил боцман, осмотрев поломку. – Эта посудина еще походит. Разве что мы дольше с ней повозимся теперь…
Он надеялся на проверенный метод – сначала прибить гвоздями замененную планку к длинной доске сверху настила, а потом заделать все щели паклей. Проблема оставалась в том, что, даже перетряхнув все наши запасы, мы не смогли найти сколько-нибудь стоящего, подходящего материала. Требовалось все-таки не абы какое дерево, а весьма крепкое.
– Так ведь мачта и стеньга есть! – Я хлопнул себя по лбу, озаренный.
– О чем это ты? – спросил боцман.
– Мачта и стеньга, что валяются на другом берегу острова. Помните?..
Боцман призадумался на мгновение – и тут же горячо закивал:
– Да-да, вспомнил. Они нам подойдут. Топор да пила, конечно, не лучший инструмент под распил такого сырья. Много сил и времени уйдет… Ну да ладно, грех жаловаться! Так, значит: топайте на ту оконечность острова и чистите те деревяшки от мха, грязи, налипших водорослей. Я скоро присоединюсь – только поставлю эти две снятые планки на место!
Добравшись до того места, где лежал рангоут[38], мы со всем рвением принялись за дело, стараясь очистить мачту и стеньгу от морского мусора. Пришлось очень долго провозиться с оснасткой, остававшейся на них; но как только весь излишек был отброшен в сторону, нам стало ясно, что дерево в относительно неплохом состоянии – особенно самая нижняя мачта, добротно сработанная из могучего дуба. Стоячий такелаж[39] нижней мачты и стеньги тоже сохранился, хотя в иных местах был порядочно перекручен с прогнившими вантами[40]. Также мы выяснили, что большая часть снастей не сгнила, к тому же великолепно сохранился пеньковый трос, а такое случается, если только корабль совсем недавно затонул.
К тому времени, когда мы уже закончили очищать мачту от водорослей и мусора, пришел боцман, неся с собой пилу и топорик. Под его руководством мы отрезали талрепы[41] от стень-вант, а после этого сразу начали пилить немного выше эзельгофта[42]. Однако, скажу я вам, ох, и тяжелая это была работа! Она по времени заняла большую часть утра, несмотря на то, что мы постоянно сменялись за пилой. После того как мы все сделали, радости нашей не было предела. Боцман велел одному из наших ребят набрать сушняка и идти разводить костер для обеда, а затем поставить на огонь котел с куском солонины.
Сам боцман начал рубить стеньгу футах в пятнадцати от нашего надпила, ибо такова была длина необходимого ему бруска. Когда матрос, посланный в лагерь, вернулся и сказал, что обед готов, работы предстояло еще много. После еды и краткого отдыха – мы выкурили по трубочке, маясь напропалую, – боцман повел нас назад: ему хотелось перепилить стеньгу до наступления темноты.
Вернувшись на берег, мы быстро допилили стеньгу в том месте, где ее начал рубить боцман, после чего нам было дано новое задание: от оставшейся части стеньги нужно было отпилить кусок длиной около двенадцати дюймов. Когда мы справились и с этим, боцман, ловко орудуя топором, наколол из получившегося чурбачка клиньев и обтесал их. Наконец он сделал на торце пятнадцатифутовой заготовки глубокую зарубку и начал загонять в нее клинья. Мастерство и удача в равной степени помогли ему расколоть бревно на две равные половинки – разломалось оно очень ровно, прямо по центру.
Прикинув, как долго еще до заката, боцман велел нам собрать побольше водорослей и отнести в лагерь; только одного матроса он послал вдоль берега к утесу собрать на взморье раковины устриц. Сам же продолжал трудиться над расколотым бревном, оставив меня при себе помощником, и уже через час в нашем распоряжении оказался кусок дерева толщиной примерно в четыре дюйма, отколотый от одной из половинок при помощи все тех же клинь ев. Насколько я видел, боцман доволен, хотя результат казался более чем скромным с оглядкой на затраченные непомерные усилия!
Пока мы работали, над островом сгустились сумерки, и наши товарищи, закончив носить сухие водоросли, вернулись за нами, чтобы вместе выдвинуться в лагерь. Почти одновременно со стороны утеса появился матрос, посланный набрать моллюсков; на копье он нес крупного краба, сраженного ударом в подбрюшье. Краб насчитывал не меньше фута в поперечнике и имел весьма устрашающий, поистине богатырский облик. Сваренный в соленой воде, он оказался еще и на диво вкусным.
Лишь только этот парень вернулся, мы сразу отправились обратно, прихватив готовую доску, вытесанную из стеньги. К тому времени уже порядком стемнело, и было довольно необычным находиться среди огромных грибов, пока мы шли по дальнему краю долины через их плантацию на противоположный берег острова. Я подметил, что омерзительный запах плесени, исходящий от этих поразительных даров природы, к ночи заметно усилился и обострился. Хотя, возможно, мне это лишь казалось, ибо в вечерней полутьме я все менее полагался на зрение и все более – на обоняние и слух.