Уильям Бейтс – Лечение несовершенного зрения без помощи очков (страница 46)

Другими словами, ум последней пребывал в нормальном или близком к нормальному состоянии, она не могла существенно улучшить его пальмингом, в то время как другая, ум которой был напряжён, смогла расслабиться, и, следовательно, улучшить за счёт этого свою память.

Даже когда есть различие в зрении между двумя глазами одного и того же человека, оно может быть продемонстрировано, как упоминалось в главе «Память в Помощь Зрению», что есть соответствующее различие в памяти, зависящее от того, открыты ли оба глаза или здоровый глаз закрыт.

Существующая образовательная система основывается на том, чтобы дети учили и запоминали. Эти усилия всегда терпят неудачу. Они портят и память, и зрение. Память не может использоваться больше, чем зрение. Мы помним без усилия, как мы видим без усилия, и чем сильнее мы стараемся запомнить или увидеть, тем меньше мы в состоянии это сделать.

Многие вещи, которые мы запоминаем, это вещи, которые нам интересны. И причина, по которой у детей есть трудности в изучении уроков, состоит в том, что они им надоедают. По этой же причине зрение у всех становится слабым. Скука является состоянием умственного напряжения, в котором глаза не могут нормально функционировать.

Некоторые из видов принуждения, применяемых сейчас в образовательном процессе, могут пробуждать интерес в ребёнке. Например, интерес Бетти Смит к получению приза или желание обогнать Джонни Джонса может иметь эффект подъёма её интереса к урокам, которые до настоящего времени надоедали ей. И этот интерес может развиться в неподдельную тягу к приобретению знаний; но это не может быть сказано относительно различных стимулов страха, всё ещё в значительной степени используемых учителями. Они, напротив, имеют эффект абсолютного паралича умов, уже притупленных отсутствием интереса, и влияние на зрение является столь же пагубным.

Другими словами, основной причиной, как для плохой памяти, так и для плохого зрения у школьников, является наша иррациональная и неестественная образовательная система. Монтессори учил нас, что только когда детям интересен предмет изучения, они могут его изучать. Это так же верно как то, что они могут видеть, когда им это интересно. Этот факт был поразительно проиллюстрирован в случае двух сестёр, о которых я упоминал выше.

Фиби, девочка с острым зрением, которая могла пересказывать целые книги, если они действительно были ей интересны, совершенно не выносила математику и анатомию, и не только не могла изучать их, но и становилась близорукой, когда представляла их в своём воображении. Она могла прочитать буквы высотой в четверть дюйма на расстоянии двадцати футов при слабом освещении, но когда её просили прочитать цифры высотой один — два дюйма при хорошем освещении на расстоянии десяти футов, она неверно называла половину из них.

Когда её попросили сказать, сколько будет 2 плюс 3, она сказала «4», прежде, чем окончательно решить «5»: и всё время, пока она была занята этим неприятным для неё предметом, ретиноскоп показывал, что она близорука. Когда я попросил, чтобы она изучила мой глаз с офтальмоскопом, она ничего не смогла увидеть, хотя намного более низкая степень остроты зрения обязана отмечать детали внутри глаза, нежели видеть кольца Юпитера.

Близорукая Изабель, напротив, имела страсть к математике и анатомии, и преуспевала в этих предметах. Она научилась пользоваться офтальмоскопом так же легко, как Фиби изучила латынь. Почти сразу же она увидела зрительный нерв, и отметила, что центр был более белым, чем периферия. Она видела светлые линии артерий и более тёмные — вен, а так же видела тонкие прожилки на кровеносных сосудах.

Некоторые специалисты никогда не бывают на это способны, и никто не может такое увидеть без нормального зрения. Зрение Изабель, очевидно, временно становилось нормальным, когда она делала это. Её зрение для чисел, хотя и не нормальное, было лучше, чем для букв.

В обоих случаях способность обучаться и способность видеть шли рука об руку с интересом. Фиби могла прочитать фотографическое сокращение Библии и дословно рассказать прочитанное, она могла увидеть кольца Юпитера и нарисовать потом их диаграммы, потому что ей это было интересно; но она не могла увидеть строение глаза и не видела числа хотя бы наполовину так же хорошо, как она видела буквы, потому что это навевало на неё скуку.

Однако когда ей было сказано, что это была бы хорошая шутка — удивить учителей, которые всегда упрекали её за отставание в математике, и получить высокую оценку на ближайшем экзамене, её интерес к предмету достаточно возрос, и она умудрилась выучить всё так, чтобы набрать семьдесят восемь процентов. В случае с Изабель, её отношения с буквами были антагонистическими.

Она не интересовалась большинством предметов, в которых те были задействованы, поэтому отставала по этим предметам и по обыкновению становилась близорукой. Но когда её просили смотреть на объекты, которые пробуждали повышенный интерес, её зрение становилось нормальным.

Когда человеку неинтересно, вернее, его ум не находится под контролем, то ему становится невозможно ни учиться, ни видеть. Не только память, но и все другие умственные способности улучшаются, когда зрение становится нормальным. Этот опыт с пациентами, вылеченными от плохого зрения, выявил, что их возможности делать свою работу заметно возросли.

Учительница, письмо которой цитируется в последней главе, свидетельствовала, что после обретения прекрасного зрения, она «знала лучше, как достучаться до умов учеников», стала «более уверенной, решительной, менее рассеянной», «начала обладать фактически „центральной фиксацией ума“». В другом письме она сказала: «Чем лучше моё зрение, тем выше мои цели. В дни, когда моё зрение особенно хорошее, у меня ещё больше рвения что-либо делать».

Другой учитель сообщил, что один из его учеников имел обыкновение сидеть всеми днями, ничего не делая, и, очевидно, ничем не интересовался. После того, как повесили проверочную таблицу в классе, и его зрение улучшилось, мальчик стал стремиться к получению знаний, и быстро стал одним из лучших учеников в классе. Другими словами, его глаза и его ум стали нормальными вместе.

Бухгалтер почти семидесятилетнего возраста, который носил очки в течение сорока лет, после того, как приобрёл прекрасное зрение без очков, отметил, что может работать более быстро, точно и с меньшей усталостью, чем когда-либо в своей жизни.

Во время горячей поры или в отсутствие помощи, он работал в течение нескольких недель с 7:00 до 23:00, и он утверждал, что чувствовал себя менее усталым ночью после работы, чем утром, когда рабочий день только начинался. Раньше, хоть он выполнял больше работы, чем любой другой человек в офисе, это всегда его очень утомляло.

Также он заметил улучшение своего характера. Так как он очень долго работал в офисе и знал намного больше о бизнесе, чем его коллеги, к нему часто обращались за советом. Эти расспросы, которые отрывали его от работы, очень раздражали его и часто выводили из себя (до того, как его зрение стало нормальным). Впоследствии, он уже совершенно спокойно на них реагировал.

В другом случае, были уменьшены признаки слабоумия, когда зрение стало нормальным. Пациент был врачом, который обследовался у многих невропатологов и окулистов, прежде чем приехал ко мне. Он консультировался со мной не потому, что у него была какая-то вера в мои методы, а потому, что, казалось, он уже перепробовал всё, что только можно было.

Он принёс с собой настоящую коллекцию очков, прописанных разными людьми, где не было даже пары похожих очков. Он сказал мне, что носил очки в течение многих месяцев без толку, затем он их бросил, и хуже явно не стало. Окружающие также были не в состоянии ему помочь. По совету некоторых известных невропатологов, он даже бросал свою работу на несколько лет, чтобы провести время на ранчо, но отдых не дал положительных результатов.

Я проверил его глаза и не нашёл органических дефектов и никаких проблем с рефракцией. Всё же зрение каждого его глаза было только на три четверти нормальным, и он страдал от диплопии и всевозможных неприятных последствий.

Он привык смотреть на людей, стоящих на голове, и маленьких дьяволов, танцующих на вершинах высоких зданий. У него были и другие иллюзии, слишком многочисленные, чтобы их здесь перечислять. Ночью его зрение был настолько плохим, что он испытывал трудности с ориентированием на местности, и, идя по просёлочной дороге, полагал, что видит лучше, когда смотрит далеко в одну сторону и рассматривает её боковым зрением вместо центрального.

Время от времени, совершенно неожиданно и без потери сознания, у него возникали приступы слепоты. Это вызывало у него большое беспокойство, поскольку он был хирургом с большой и прибыльной практикой, и боялся, что у него случится приступ во время операции.

Его память была очень плохой. Он не мог вспомнить цвет глаз любого члена своей семьи, хотя видел их всех ежедневно в течение многих лет. Так же он не помнил, какого цвета его дом, сколько там комнат на каждом этаже и других деталей. Лица, имена своих пациентов и друзей он вспоминал с большим трудом или совсем не мог вспомнить.