Уиллоу Роуз – Не надо мне лгать (страница 33)
Мэдди задавалась вопросом, не было ли в этом ее вины. Могло ли это быть наказанием за что-то? Но за что? За то, что она разбила мамины часы и не призналась ей в этом? За плохие оценки в последнем табеле, который она подписала вместо мамы, потому что той не было дома? Или, скорее, потому, что Мэдди не хотела, чтобы мама видела эти оценки, ведь она разозлилась бы, она же так хотела, чтобы дочка добилась в жизни больше, чем она сама! Или, может быть, она виновата в том, что папа их бросил, а маме пришлось стать шлюхой? Так это называется, объяснили ей Гарет и его дружки. Грязная шлюха. Означает ли это, что Мэдди тоже грязная?
Мэдди всхлипнула, выглянула из-под повязки, и вдруг из-за двери послышался шум. Мэдди уже хорошо знала эти звуки. Шорох, шуршание, скрежет замков, скрип двери, и затем тяжелые шаги.
Она знала все этапы наизусть, и звуки эти наполняли ее величайшим ужасом. Мэдди вскрикнула и поняла, что не успеет вернуться в свой угол, поэтому просто свернулась в комок у противоположной стены. Шаги были решительными, но человек направлялся не к ней. Он подошел к ящику и остановился. Через узкую щель из-под повязки на глазах девочка увидела, как под ящик вставляют тележку, поднимают его и катят по ковру к двери. Мэдди приподнялась и ахнула, увидев, как ящик исчезает за дверью, затем дверь снова захлопнулась, и раздался скрежет запираемых замков.
Мэдди зарыдала, когда поняла, что теперь она снова совсем одна. Человек в ящике исчез. Она не знала, что это значит. Сможет ли человек вернуться к своей семье? Или он… или она?..
Мэдди не решилась додумать страшную мысль. Девочка рухнула на пол рядом с именем на стене и плакала, пока не утомилась настолько, что заснула.
Глава 59
Я положила в тележку три галлона молока, чтобы быть уверенной в том, что детям хватит его до того, как я снова смогу выбраться за покупками. Потом нашла остальные продукты из моего списка и даже добавила разные вкусности для детей, чтобы немного подсластить им жизнь. Я знала, что в конечном итоге сама съем большую часть этих конфет, но все равно взяла их. В конце месяца Хеллоуин, и в доме обязательно должны быть сладости.
Я заметила его в третьем проходе. Он разглядывал разные упаковки, держа в руках пачку хрустящих хлопьев с корицей. Наконец он положил ее в свою тележку. Интересно, кто это у него дома такое ест.
Филипп Андерсон заметил меня, когда я подошла ближе и взяла с полки две упаковки овсяных хлопьев.
– Что? Вы теперь преследуете меня? – спросил он.
Его нос опух и искривился. Кое-где на нем даже были видны фиолетовые гематомы.
Я посмотрела в его тележку. Там лежал моток скотча и упаковка кабельных стяжек.
– Собираюсь повесить украшения на Хеллоуин, – пояснил он.
– А я покупаю хлопья для детей, – сказала я.
– Вам повезло, что я не стал писать заявление, вы это понимаете? – спросил он.
– Ну, я могу сказать то же самое и о вас. Как вы убедили ее не делать этого, а? Угрожали, что изобьете ее еще сильнее?
Филипп смотрел на меня, стиснув зубы:
– Меня с ней не было, когда это случилось.
Я наморщила лоб:
– Вы лжете!
– Вы думаете, что знаете меня, да? – рыкнул он. – Мы даже ни разу нормально не разговаривали. Вы внезапно появляетесь и начинаете меня судить. Вы понятия не имеете, кто я и на что способен.
– Вау! Звучит почти как угроза, – отреагировала я.
Он зарычал:
– Ага, неважно, что я вам скажу. Вы все равно это вывернете. Вы что, не понимаете? Я не бил Доун. Я ее люблю. Я не понимаю, что произошло. Накануне мы встречались и прекрасно провели время, и вдруг я узнаю, что она в больнице и все считают, будто по моей вине. Я пытался ей дозвониться, но трубку берет ее мать и говорит, чтобы я держался от Доун подальше. Я просто с ума схожу. В эти выходные ко мне приезжает дочь, и я собирался их познакомить. А если она тоже услышит эти сказки? О том, что якобы я избил Доун?
Я помолчала несколько секунд.
– Но… вы этого не делали?
– Нет! Именно это я и пытаюсь донести до всех. Мне не верят даже коллеги по станции. В этом дурацком городе все считают, что я ее избил.
– Погодите… А почему я должна вам верить? – спохватилась я.
Филипп развел руками:
– Мы с Доун не виделись в тот вечер. Она собиралась ужинать с родителями. Мы с ней попили кофе в «Джус энд джава» в три часа, потом она поцеловала меня и сказала, что увидимся завтра. Она пообещала маме, что пойдет с папой на прогулку. Вы же знаете, что он в инвалидном кресле? Они вывозят его в парк Лори Уилсон, и Доун помогает ему спуститься на пляж. Ее отцу там очень нравится. Он скучает по океану.
– Когда-то он был великолепным серфингистом, – сказала я, вспомнив отца Доун. Всегда было захватывающе наблюдать за тем, как он выполняет трюки на лонгборде.
Я переваривала полученную информацию, глядя в глаза Филиппу и пытаясь понять, что, черт возьми, происходит. Если это не он довел Доун до больничной койки, то кто?
Я попрощалась с Филиппом и пошла к кассе, зажав телефон между ухом и плечом во время разговора с Мелиссой.
Глава 60
Мелисса сообщила, что Доун выписали из больницы и что она сейчас у родителей, чтобы ее мать могла за ней ухаживать. Я поехала к ним. Когда парковалась у их дома, сердце колотилось в груди. Что здесь происходит? Я должна была это выяснить.
Я взяла упаковку конфет с арахисовым маслом, подошла к двери и позвонила. Мне открыла мать Доун.
– Ева Рэй? Какой приятный сюрприз. – Она вытерла руки кухонным полотенцем и пропустила меня в дом. – Я устроила Доун в ее прежней комнате.
– Как она? – спросила я.
Мама покачала головой и опустила глаза:
– Не слишком хорошо.
– Можно ее увидеть?
– Да-да, конечно. Проходи. Ты знаешь дорогу.
Да, я знала. Было странно, что этот дом вернул мне столько впечатлений и эмоций, о которых я совершенно забыла! В доме родителей Доун время словно остановилось. Даже запах был тот же, что и раньше. Вся мебель стояла на том же месте.
Я тихонько постучала и заглянула в комнату Доун:
– Привет.
– Ева Рэй!
Она села в кровати, но по ее напряженному лицу было видно, что ей больно.
– Я принесла тебе конфет, – сказала я и протянула ей пакет.
Доун улыбнулась. Я вскрыла упаковку и положила одну конфетку в рот Доун. Она едва смогла взять ее своими распухшими и потрескавшимися губами и поморщилась от боли. Когда она открыла рот, я увидела сколы на двух ее передних зубах.
Я засунула себе в рот сразу две конфеты, чтобы не разрыдаться. Доун жевала очень осторожно, и было видно, что она испытывает больше боли, чем удовольствия от вкусного шоколада.
– Хочешь еще? – спросила я.
Она покачала головой, я выдохнула с облегчением и съела еще одну конфету. В горле стоял комок, и мне страшно хотелось убежать отсюда со всех ног, но нужно было получить ответы на некоторые вопросы. Я должна узнать, что творится с Доун. Что-то было очень не в порядке.
– Я побила Филиппа, – сообщила я, взяв ее руку в свою.
– Нет! – воскликнула она, испуганно глядя на меня щелочками-глазами.
– Да, – ответила я, усмехнувшись. – Врезала ему прямо в нос. Была в бешенстве от того, что он с тобой сделал.
Она опустила голову и отвела глаза.
– Доун! – Я помедлила. Мне очень не хотелось об этом спрашивать, но деваться было некуда. – Это ведь был не он? Это не он тебя избил, правда?
Доун подняла голову и посмотрела на меня сквозь маленькие щелочки между опухшими веками. Было видно, что она обдумывала ответ. Я дала ей время.
– И никто из них этого не делал, да? – спросила я, крепче сжав ее руку. – Каждый раз, когда ты оказывалась в больнице. Это ведь были не твои приятели?
Доун смотрела на меня в упор, ее ноздри слегка раздувались. Было заметно, что она нервничает. Возможно, даже боится.
Я наклонилась ближе и погладила ее по руке:
– Все хорошо, Доун. Расскажи мне. Я помню, как твой отец тебя бил, когда мы были детьми. Полагаю, что это не прекратилось. Я права? Он до сих пор это делает?
Ноздри Доун яростно раздулись, и она покачала головой.
– Все хорошо, Доун, – успокаивала я. – Ты можешь мне все рассказать.
Доун покачала головой и тяжело задышала. Ее глаза уставились куда-то позади меня, и страх, казалось, сковал все ее тело.