Уилла Сиберт Кэсер – Песня жаворонка (страница 19)
– О, только бы он не перешел к деревьям! – молилась Паулина. – Голубятню можно выстроить заново, но не
Они смотрели, затаив дыхание. Вунш в саду под окном стоял в позе лесоруба, созерцая упавшую голубятню. Вдруг он швырнул топор за спину и выбежал в переднюю калитку, в сторону города.
– Бедняжка, он убьется! – зарыдала миссис Колер, вернулась под перину и спрятала лицо в подушку.
Фриц продолжал нести вахту у окна.
– Нет-нет, Паулина, – откликнулся он почти сразу. – Я вижу, навстречу идут с фонарями. Должно быть, Джонни привел помощь. Да, четыре фонаря, идут по оврагу. Вот остановились: верно, уже увидели его. Теперь они зашли за склон и я их не вижу, но, похоже, они его забрали. Они приведут его обратно. Надо одеться и идти вниз. – Он схватил штаны и принялся их натягивать, не отходя от окна. – Да, вот они идут, человек шесть. Паулина, они связали его веревкой!
–
Она уже раскаивалась, что пилила Фрица, когда тому случалось выпить и прийти в глупо-благодушное или, наоборот, мрачно-обидчивое настроение. Миссис Колер поняла, что не ценила своего счастья.
Вунш пролежал в постели десять дней и все это время служил пищей для городских сплетен и даже для проповедей. Баптистский проповедник не упустил случая пнуть грешника с амвона, и миссис Конюшня Джонсон одобрительно кивала со своей скамьи. Матери учениц отправили Вуншу уведомления, что их дочери больше не будут у него учиться. Старая дева, у которой он арендовал пианино, прислала за опозоренным инструментом городского извозчика, а после даже утверждала, что Вунш расстроил пианино и испортил лакированное покрытие. Колеры оставались неизменно добры к другу. Миссис Колер, не скупясь, варила ему супы и бульоны, а Фриц починил голубятню и водрузил на новый столб, чтобы она не служила печальным напоминанием.
Как только Вунш слегка окреп и кое-как начал ходить по дому в шлепанцах и стеганой куртке, он попросил Фрица принести ему из мастерской крепких ниток. Фриц спросил, что Вунш собрался шить, и тот вытащил потрепанные ноты «Орфея», сказав, что хочет привести их в порядок и сделать небольшой подарок кое-кому. Фриц унес ноты в мастерскую и зашил в картонную обложку, обтянутую темной костюмной тканью. Поверх стежков он наклеил на корешок полоску тонкой красной кожи, полученной от приятеля-шорника. Затем Паулина вычистила страницы мякишем свежего хлеба, и Вунш изумился, какая получилась прекрасная книжка. Она туго открывалась, но это ничего.
Как-то утром Вунш сидел в саду под виноградом со спелыми гроздями и бурыми подсыхающими листьями. Рядом на скамье стояла чернильница с пером, а на коленях лежали ноты Глюка. Вунш долго сидел и думал. Несколько раз он обмакивал перо в чернила и снова откладывал в сигарную коробку, в которой миссис Колер хранила письменные принадлежности. Его мысли блуждали по обширной территории многих стран и многих лет, без особого порядка и логической последовательности. Картины появлялись и исчезали. Лица, горы, реки, осенние дни в других, далеких виноградниках. Он вспомнил
Ни один из жителей Мунстоуна так и не узнал, как же звали Вунша. Это «А.» могло означать «Адам», или «Август», или даже «Амадей»; если Вунша спрашивали, он ужасно сердился.
Он так и остался А. Вуншем до конца своего пребывания в городе. Преподнося ноты Тее, он сказал, что через десять лет она либо будет знать, что означает эта надпись, либо не будет иметь ни малейшего понятия, в каковом случае можно не беспокоиться.
Когда Вунш начал укладывать сундук, супруги Колеры очень огорчились. Он обещал, что когда-нибудь вернется, но пока что, раз уж он потерял всех учеников, ему лучше начать заново где-нибудь в другом городе. Миссис Колер заштопала и починила всю одежду Вунша и подарила ему две новые рубашки, сшитые для Фрица. Фриц преподнес другу новую пару штанов и подарил бы ему даже пальто, да вот только пальто очень легко заложить.
Вунш не показывался в городке до самого отъезда. В день отъезда он пошел на станцию, чтобы отправиться утренним поездом в Денвер. Он сказал, что, приехав туда, «осмотрится». Он покинул Мунстоун солнечным октябрьским утром, ни с кем не попрощавшись. Купил билет и сразу пошел и сел в вагон для курящих. Когда поезд тронулся, Вунш услышал, что кто-то отчаянно выкрикивает его имя, выглянул в окно и увидел Тею Кронборг, простоволосую и запыхавшуюся. Какие-то мальчишки рассказали в школе, что видели, как сундук Вунша везут на станцию, и Тея сбежала из школы. Она стояла в конце перрона: волосы заплетены в две косички, сарпинковое платье вымокло до колен – она бежала наискосок через пустующие участки, на которых вымахали сорняки. Ночью прошел дождь, и высокие подсолнухи у нее за спиной сверкали на солнце.
– До свидания, герр Вунш, до свидания! – кричала она и махала ему.
Он высунул голову в окно вагона и закричал в ответ:
–
Он смотрел на нее, пока поезд не завернул за угол, за депо, и лишь тогда опустился на сиденье, бормоча:
– Она бежала! Ах, она далеко побежит! Ее не остановят!
Что такое было в этой девочке, отчего люди в нее верили? Может быть, упорное трудолюбие, такое необычное в этих краях, где люди живут, не задумываясь и не напрягаясь особенно? Может быть, сила воображения? Скорее всего, и то и другое: воображение и упрямая воля, удивительным образом уравновешивающие и укрепляющие друг друга. В ней было что-то подсознательное, не пробудившееся, искушаемое любопытство. Особая серьезность, какой Вунш никогда еще не встречал у учеников. Она не любила трудные задачи и все же не могла спокойно пройти мимо. Они будто бросали ей вызов; она не будет знать покоя, пока не укротит их. У нее было достаточно сил, чтобы совершить великий труд, поднять груз тяжелее себя самой. Вунш надеялся, что на всю жизнь запомнит, как она стояла у путей, глядя на него снизу вверх: широкое, полное чувства лицо с высокими скулами, с такой светлой кожей, желтыми бровями и зеленовато-светло-карими глазами. Это лицо налито светом и энергией, уверенными надеждами ранней юности. Да, она как цветок, полный солнца, но не трепетный немецкий цветочек его детства. Вунш наконец нашел сравнение, которое до сих пор бессознательно искал: она как желтые цветы опунции, что распускаются в пустыне, – жесткие, колючие, не сравнить с нежными цветами его родины; цветок не такой ароматный, но полный чуда.
Тем вечером миссис Колер смахнула не одну слезу, пока готовила ужин и накрывала стол на двоих. За трапезой Фриц был молчаливей обычного. Когда люди так долго живут вместе, за столом им нужен третий: каждый из них уже знает, что думает другой, и говорить им не о чем. Миссис Колер все помешивала и помешивала кофе, звякая ложкой, но аппетита у нее не было. Впервые за много лет она почувствовала, что ей приелась собственная стряпня. Миссис Колер глядела на мужа сквозь стекло керосиновой лампы и спрашивала, остался ли мясник доволен новым пальто и удалось ли Фрицу правильно сделать плечи в готовом костюме, который он подгонял для Рэя Кеннеди. После ужина Фриц предложил вытереть вымытую посуду, но жена велела ему отправляться по своим делам и не кудахтать над ней, как будто она больная или беспомощная.
Переделав всю работу в кухне, миссис Колер вышла прикрыть олеандры от заморозков и в последний раз поглядеть на кур. Возвращаясь из курятника, она остановилась у липы и оперлась рукой на ствол. Бедняга Вунш никогда не вернется – миссис Колер знала точно. Он будет дрейфовать куда ветер несет, из одного нового города в другой, от катастрофы к катастрофе. Наверняка он больше не найдет себе достойного жилища. И в конце концов умрет в каком-нибудь притоне, и его зароют в пустыне или в дикой прерии, где никаких лип и в помине нет!
Фриц курил трубку на кухонном крыльце, смотрел на свою Паулину и догадывался, о чем она думает. Ему тоже было жаль лишиться друга. Но Фриц уже много лет прожил на свете и научился смиренно принимать потери.
XIV
– Мать, – сказал Питер Кронборг жене как-то утром, недели через две после отъезда Вунша, – не хочешь ли ты сегодня прокатиться со мной в Медную Яму?
Миссис Кронборг ответила, что прокатиться не прочь. Она облачилась в серое кашемировое платье с золотыми часами и золотой цепочкой, как приличествует жене священника, и, пока муж одевался, уложила в черную клеенчатую сумку все одежки, которые могли понадобиться ей и Тору для ночевки.
Медной Ямой назывался поселок в пятнадцати милях к северо-западу от Мунстоуна, где мистер Кронборг произносил проповедь каждую пятницу вечером. Там был большой родник, ручей и несколько оросительных каналов. В тех местах жили разочарованные своим делом фермеры, которые экспериментировали в области неполивного земледелия (с катастрофическими результатами). Мистер Кронборг, как правило, ехал туда накануне, ночевал у кого-нибудь из прихожан и возвращался на следующий день. Жена часто сопровождала его, если погода была хорошая. Сегодня они пообедали в полдень и отправились в путь, оставив дом на Тилли. Материнские чувства миссис Кронборг всегда сосредотачивались на младенце, то есть на том из детей, кто в данный момент был младенцем. Если она заберет его, остальные дети сами о себе позаботятся. Конечно, Тор, строго говоря, вышел из младенческого возраста. В вопросах питания он был уже полностью независим от матери, хотя эта независимость далась с боем. Тор был консерватором во всех отношениях, и, когда его отлучали от груди, вместе с ним мучилась вся семья. Но, как младший ребенок, он до сих пор оставался младенцем в глазах миссис Кронборг, хоть ему и исполнилось почти четыре года. Сейчас он смело сидел у нее на коленях, держался за концы вожжей и покрикивал: