Уилла Сиберт Кэсер – Песня жаворонка (страница 18)
В своих вкусах доктор тоже был романтиком. Он круглый год читал Бальзака, но все еще получал удовольствие от романов Уэверли[53] – не меньше, чем при первом знакомстве с ними, толстыми томами, переплетенными в кожу, в библиотеке его деда. На Рождество и другие праздники он почти всегда перечитывал Вальтера Скотта, потому что эти романы так живо воскрешали в нем воспоминания о мальчишеских годах. Ему нравились женщины у Скотта. Его героинями были Констанс де Беверли[54] и девушка-менестрель из «Пертской красавицы»[55], а не герцогиня де Ланже[56]. Но из всего, что когда-либо исходило из сердца человека, а потом выходило из-под печатного станка, он больше всего любил поэзию Роберта Бёрнса. «Смерть и доктор Хорнбук», «Веселые нищие», «Ответ моему портному» он часто декламировал вслух сам себе по ночам у себя в конторе после стаканчика горячего тодди. «Тэма О’Шентера» он читал Тее Кронборг и раздобыл ей кое-какие ноты: стихи Бёрнса, положенные на старые мелодии, для которых и были написаны. Он любил слушать, как она их поет. Порой, когда она исполняла «В полях под снегом и дождем», доктор и даже мистер Кронборг начинали ей подтягивать. Тея никогда не раздражалась, если кто-то пел неумело: она дирижировала, кивая головой, и умудрялась добиться пристойного звучания. Когда отец не попадал в ноты, она принималась петь в полный голос и маскировала его огрехи.
XIII
В начале июня, когда школьников распустили на каникулы, Тея сказала Вуншу, что не знает, сколько времени сможет заниматься дома этим летом: у Тора еще не прорезались самые противные зубы.
– Боже мой! Все прошлое лето он за этим проводил! – яростно воскликнул Вунш.
– Я знаю, но на зубы нужно два года, а Тор к тому же немножко отстает, – неодобрительно ответила Тея.
Каникулы, однако, превзошли все ее ожидания. Тея говорила себе, что это пока что лучшее лето ее жизни. Никто из родных не болел, и ей не мешали давать уроки. Теперь, когда у нее было целых четыре ученицы и она зарабатывала по доллару в неделю, домашние относились к ее музыкальным занятиям гораздо серьезнее. Мать всегда устраивала так, чтобы летом гостиная была в распоряжении Теи по четыре часа в день. Тор оказался молодцом. Он мужественно терпел боль от режущихся зубов и не возражал, чтобы его увозили на тележке в глушь. Когда Тея переваливала вместе с ним через холм и устраивала привал в тени куста или обрыва, Тор вперевалочку бродил кругом, играл с кубиками или зарывал свою обезьянку в песок и снова выкапывал. Иногда он напарывался на кактус и принимался реветь, но обычно давал сестре почитать спокойно, а сам тем временем обмазывал себе лицо и руки сладкими слюнями от леденца, а потом облеплял песком.
Жизнь шла приятно и без особых происшествий до 1 сентября. В этот день Вунш запил так, что не смог провести урок с Теей на неделе. Когда Тея пришла, миссис Колер извинилась чуть ли не со слезами и отправила ее домой. В субботу утром Тея снова пошла к Колерам, но по дороге, переходя овраг, заметила, что на дне его, под железнодорожной эстакадой, сидит женщина. Тея свернула с дороги и увидела, что это миссис Тельямантес, занятая своей мережкой. Потом обнаружила рядом на земле что-то, прикрытое мексиканским одеялом серапе с фиолетово-желтыми узорами. Тея побежала по оврагу и окликнула миссис Тельямантес. Мексиканка жестом велела ей не шуметь. Тея покосилась на серапе и узнала торчащую из-под него красную квадратную кисть руки. Средний палец слегка подергивался.
– Он ранен? – ахнула она.
Миссис Тельямантес покачала головой.
– Нет, очень болен. Ничего не понимает, – тихо ответила она и сложила руки поверх рукоделия.
Она рассказала, что Вунш не ночевал дома, а сегодня утром миссис Колер пошла его искать и нашла, покрытого грязью и золой, под эстакадой железной дороги. Возможно, он возвращался домой и сбился с пути. Миссис Тельямантес осталась сидеть с лежащим без сознания Вуншем, а миссис Колер и Джонни отправились за помощью.
– Тебе, наверное, лучше пойти домой, – заключила миссис Тельямантес.
Тея опустила голову и задумчиво посмотрела на одеяло:
– Можно я немножко побуду, только пока они не вернутся? Мне хочется знать, очень ли он плох.
– Да уж не хорош, – вздохнула миссис Тельямантес и опять взялась за мережку.
Тея уселась в узкой полосе тени, падающей от опоры эстакады, и стала слушать, как скрежещет саранча в раскаленном песке, и смотреть, как миссис Тельямантес равномерно продергивает нити. Одеяло выглядело так, словно прикрывало кучу кирпичей.
– Я что-то не вижу, чтобы он дышал, – с беспокойством сказала Тея.
– Да, он дышит, – ответила миссис Тельямантес, не поднимая глаз.
Тее казалось, что прошли часы. Наконец послышались голоса, и несколько человек спустились по склону и подошли по оврагу к ним. Шествие возглавляли доктор Арчи и Фриц Колер; за ними следовали Джонни, Рэй и еще несколько железнодорожников. Рэй нес брезентовые носилки, которые в депо держали для несчастных случаев на дороге. В хвосте тащились полдюжины мальчишек, которые вечно околачивались вокруг депо.
Увидев Тею, Рэй уронил свернутый брезент и подбежал к ней:
– Беги-ка ты домой, Тэ. Нечего тебе на это смотреть.
Рэя страшно возмущало, что человек, дающий Тее уроки музыки, может вести себя подобным образом.
Тею рассердил и его тон собственника, и его высокомерная добродетель.
– Не пойду. Я хочу знать, насколько плохо учителю. Я не младенец! – возмущенно воскликнула она и топнула ногой о песок.
Доктор Арчи, стоявший на коленях у одеяла, встал и подошел к Тее, на ходу отряхивая брюки. Он заговорщически улыбнулся и кивнул:
– С ним будет все в порядке, когда мы доставим его домой. Но он, бедняга, не хотел бы показываться тебе в таком виде! Понятно? А теперь кыш!
Тея побежала по оврагу, оглянувшись лишь единожды, когда Вунша, все так же накрытого одеялом, поднимали на брезентовых носилках.
Вунша вытащили по склону наверх и донесли по дороге до дома Колеров. Миссис Колер пошла вперед и устроила постель в гостиной, потому что на узкой лестнице с носилками не развернуться. Вунш был как мертвый. Он лежал в забытьи весь день. Рэй Кеннеди сидел с ним до двух часов пополудни, после чего должен был идти в рейс. Он впервые побывал в доме Колеров и страшно впечатлился картиной с Наполеоном, что еще больше укрепило дружбу между ним и Теей.
Доктор Арчи пришел в шесть и застал у постели больного миссис Колер и Испанца Джонни. Вунш метался в лихорадке, бормотал и стонал.
– Миссис Колер, с ним кто-нибудь должен сидеть всю ночь, – сказал доктор. – У меня пациентка рожает, и я не могу остаться, но кто-то должен с ним побыть. На случай, если он впадет в буйство.
Миссис Колер уверяла, что всегда справляется с Вуншем, но доктор покачал головой, а Испанец Джонни ухмыльнулся. Джонни обещал остаться. Доктор засмеялся:
– Испанец, его и десять таких, как ты, не удержат, если ему вздумается бузить; это даже для ирландца была бы непростая задача. Пожалуй, убаюкаю его.
И доктор вытащил шприц.
Испанец Джонни, однако, все равно остался, а Колеры пошли спать. Часа в два ночи Вунш поднялся с позорного ложа. Джонни, задремавший на диване, проснулся и обнаружил, что немец стоит посреди комнаты в нижней сорочке и кальсонах, с голыми руками; плотное тело казалось вдвое шире натуральной величины. Лицо было дикое, зубы оскалены, глаза безумные. Он восстал на бой, чтобы отомстить за себя, смыть свой позор, уничтожить врага. Джонни хватило одного взгляда. Вунш изо всех сил замахнулся стулом, и Джонни с ловкостью пикадора проскочил под грозным орудием и вылетел в раскрытое окно. Он помчался через овраг за помощью, бросив Колеров на произвол судьбы.
Фриц услышал со второго этажа, как стул ударился о печку и разлетелся на куски. Потом распахнулась и захлопнулась дверь, и кто-то с треском полез сквозь кусты в саду. Фриц и Паулина сели в кровати и начали совещаться. Фриц выскользнул из-под одеяла, подкрался к окну и осторожно выглянул, потом бросился к двери и задвинул засов.
–
– Комод! – закричала миссис Колер. – Задвинь дверь комодом.
– Оно в сарае, – печально ответил Фриц. – Да оно бы и не помогло – его сейчас ничем не напугать. А ты, Паулина, оставайся в постели.
Комод давно лишился колесиков, но Фриц умудрился подтащить его к двери.
– Он в саду. Ничего не делает. Он опять сомлеет, может быть.
Фриц вернулся в постель, и жена уговорила его лечь и накрыла лоскутным одеялом. В саду опять затрещало, а потом зазвенели осколки стекла.
–
Оба сели в постели.
–
Раздался равномерный стук. Паулина содрала с себя ночной чепец:
–
Муж не успел ее удержать, она соскочила с кровати и бросилась к окну:
–
Не успела миссис Колер и дух перевести, как Фриц подбежал к ней и тоже выглянул в окно. В слабом свете звезд они увидели внизу плотного мужчину, босого, полуодетого; он рубил белый столб, на котором держалась голубятня. Голуби испуганно кричали и летали у него над головой, задевая крыльями лицо, а он яростно отмахивался топором. Вскоре раздался грохот: Вунш и в самом деле повалил голубятню.