Уилл Сторр – Статус. Почему мы объединяемся, конкурируем и уничтожаем друг друга (страница 46)
Таким образом путешествие в статусную игру приводит нас в ад. На одной из предыдущих остановок мы познакомились с беспорядочными внутренними мирами массовых убийц и обнаружили там клубок из амбиций и унижения. С тем же мы столкнулись и в случае коллективных иллюзий одной из наиболее смертоносных игр в истории. Нацисты были Эллиотом Роджером, Эдом Кемпером и Тедом Качинским. Они рассказывали лестную для слушателей историю, объясняющую катастрофическую нехватку статуса и оправдывающую его восстановление путем смертоносной войны. Но не только Германия была одержимой. Любой народ станет опасным, если его унизить. Исследование 94 войн начиная с 1948 года выявило, что мотивом для 67 % из них стали вопросы положения нации или национальной мести, в то время как второй по частотности фактор – обеспечение безопасности – шел с большим отрывом и составил только 18 %. Антропологи профессор Алан Пейдж Фиск и Таге Шакти Рай обнаружили, что часто «лидеры и общественное мнение склонялись к объявлению войны, чтобы поддержать или поднять ранг своего государства по сравнению с другими, особенно когда они чувствовали, что их несправедливо столкнули вниз на статусной лестнице». Объявляющая войну сторона обычно нападает, будучи во власти иллюзии токсичной морали, убежденная в своих добродетельных намерениях: «Чем больше нация чувствует себя униженной, чем больше переживает из-за аморальных действий, вызывающих праведный гнев, тем больше она склонна к мести».
Чувство собственной исключительности и унижение питали иллюзии молодых хунвейбинов во время культурной революции в Китае, в ходе которой были убиты от 500 тысяч до двух миллионов человек. Лидер Китая Мао Цзэдун, легендарный нарцисс, верил, что станет «человеком, который приведет планету Земля к коммунизму». Но после ужасного голода 1959–1960 годов стало ясно, что против лидера готовится восстание. Партия Мао тогда заявила, что славный подъем китайской нации был остановлен тайными капиталистами, которые вступили в заговор с целью установить «диктатуру буржуазии». Массам предлагалось выкорчевать этих «чудовищ и призраков», которые были «представителями буржуазии, пробравшимися в партию», и «искоренить вредные привычки старого общества». Студенты стали доносить на своих преподавателей в «дацзыбао» (стенгазетах), чем-то напоминавших твиты, но нарисованных на больших листах бумаги и вывешенных в публичных местах. Бывший хунвейбин Дай Сяоай вспоминает, как удивлен он был, когда донесли на одну из его любимых учительниц. «Я не хотел критиковать ее или бороться против нее, но одноклассники обвинили меня в сентиментальности и предупредили, что я становлюсь как она. Они даже намекали, что я напрашиваюсь на проблемы. Постепенно я понял, что они были правы. Партия не могла быть неправа, и я был обязан включиться в борьбу. В конце концов я проникся энтузиазмом».
Подозреваемых заставляли проходить через «сеансы самокритики», во время которых хунвейбины забрасывали их обвинениями, заставляя признаться во всем. Иногда это продолжалось несколько дней или даже недель. Такие сеансы всегда были «очень напряженными», как рассказывал Дай. Цель этих боен, полных унижения, заключалась в том, чтобы отобрать статус и возможность претендовать на него, содрав его, как мясо, с костей старших. «Мы заставляли учителей надевать шапки и ошейники с надписями вроде „Я чудовище“. Учащиеся по очереди нападали на них, осыпали лозунгами, обвинениями и призывами изменить свое поведение. Мы заставляли их чистить туалеты, мазали черной краской, организовывали „группы контроля над чудовищами“, наблюдавшие, все ли делается правильно <…> Понадобилась почти неделя постоянного давления, чтобы заставить учителя признаться, что он сказал в частной беседе: „Мао был неправ“. <…> Через две недели мы испугались, что учительница литературы покончит с собой. Мы держали ее под постоянным наблюдением и даже написали и прикрепили к москитной сетке над ее кроватью плакат, напоминавший ей, что мы следим за ней и совершить суицид не получится». Согласно биографам Дая, он «признавал, что получал острое жестокое удовольствие, унижая тех, кто обладал властью, особенно директора школы. Однажды, например, он потратил целый день, чтобы сделать вместе с остальными огромную картонную коровью голову, которая должна была стать символической короной директора Чена». Учителя поддавались травле, писали на огромных плакатах: «Мы приветствуем критику и неприятие со стороны наших товарищей-студентов».
Когда революция выплеснулась на улицы, хунвейбины обыскивали дом за домом в поисках «старых вещей», которые в их мстительной иллюзии реальности символизировали тайную преданность докоммунистической игре: рукописи, драгоценности, книги, облегающие джинсы, ботинки с острыми носами, лоскутные одеяла, сделанные в Гонконге. «Некоторые из нас обдирали стены и смотрели, что под штукатуркой, в то время как другие брали лопаты и кирки и рушили потолок в поисках спрятанных вещей, – вспоминал Дай. – Я помню даже, как двое-трое ребят из моей группы выдавливали из тюбика зубную пасту в поисках драгоценностей». Во время обысков жителей заставляли ждать снаружи и признаваться в контрреволюционных преступлениях. «Если у женщины были длинные волосы, мы их отрезали. Иногда мы брили мужчине половину головы и запрещали сбривать остальные волосы. Нашей целью было унизить этих людей как можно сильнее. <…> Я думал, что мы делаем важное дело, и я в полной мере наслаждался происходящим. Было действительно весело».
Ему было весело. Какой во всем этом смысл с точки зрения общепринятого понимания человеческой природы? Никакого, поэтому мозг призывает на помощь карикатуру и приходит к выводу: Дай был воплощением зла, вот и все. Но Дай был не исчадием ада, а обыкновенным человеком с обыкновенным же мозгом, запрограммированным на участие в статусной игре. Его статус зависел от подчинения не просто убеждениям, а ярым убеждениям. Когда его предупредили, что лучше избавиться от сомнений, он полностью отдался кошмарной иллюзии, навязанной игрой:
Унижение также лежит в основе многих террористических актов. В своем первом публичном выступлении после 11 сентября Усама бен Ладен сказал: «То, что переживает сейчас Америка, – лишь подобие того, что выпало на нашу долю. Наш исламский народ выносил позор и унижение на протяжении более чем восьмидесяти лет». Исследователи считают основным мотивом террористов-смертников «стыд и позор, которые принесли иностранные войска в их страну». Доктор Эйяд аль-Саррадж, психиатр, основатель Независимой палестинской комиссии по гражданским правам, писал, что мотивами террористов-смертников были «долгие годы унижения и жажда мести». Считается, что такие эмоции особенно остры в ближневосточных культурах, где честь играет главную роль, а образ мыслей напоминает то, что мы видели в историях амбициозных американских серийных убийц: они тоже старались восстановить ущерб от жестокого унижения, которому они когда-то подверглись, с помощью насилия. Террористы играют в игру, которая, как и в случае с «Небесными вратами», обладает такой притягательной силой, что убеждает игроков добровольно пойти на смерть. У ученого, опрашивавшего мусульманских экстремистов в Индонезии, состоялся следующий диалог с одним из них:
– Что, если бы богатый родственник пожертвовал много денег на общее дело в обмен на то, чтобы вы отказались от мученической смерти или хотя бы отложили теракт?
– Вы шутите? Я кинул бы эти деньги ему в лицо.
– Почему?
– Потому что только борьба и смерть за общее дело – достойный путь в этой жизни.
Террористы верят в свою нравственную добродетель, так же как колонизаторы-расисты. Империалисты времен Британской империи рассказывали лестную для них историю, согласно которой они сопровождают представителей низших форм жизни по дороге к земле обетованной – цивилизации. Поэт Редьярд Киплинг отразил эти настроения в стихотворении «Бремя белого человека»:
Белые поселенцы Соединенных Штатов тоже считали, что выполняют цивилизационную миссию. По мнению 26-го президента Теодора Рузвельта, «по сути, на стороне поселенцев и пионеров была справедливость; этот великий континент не мог и дальше оставаться охотничьим заповедником для убогих дикарей».
Посрамленные амбиции могут стать поводом для массовых убийств, потому что преступники живут внутри героической истории, согласно которой они однозначно стоят выше своих жертв – и фактически принадлежат к другому виду живых существ. Жертв обычно описывают как созданий с более низким статусом: для коммунистов представители среднего класса были «паразитами», для нацистов евреи были «насекомыми», для французов в Алжире мусульмане были «крысами», а буры называли африканцев «бабуинами». Любая попытка защититься или дать сдачи подразумевала, что их образ реальности – иллюзия, а их критерии притязания на статус, следовательно, ложны. Это не могло не вызывать тревогу. Из такого отношения к сопернику вытекает несоразмерное проявление доминирования. Испытывая праведный гнев по поводу неподчинения их жертв-недочеловеков, они наносили ответные удары по принципу два ока за одно – или двести, или две тысячи, или сколько они считали подобающим эквивалентом. Когда в ходе восстания алжирцы убили 103 французов, их колониальные хозяева разбомбили самолетами 44 деревни, обстреляли прибрежные города с моря и устроили бойню на суше. Французы признают, что в той операции было убито 1500 алжирцев, местные же утверждают, что их было 50 тысяч. Именно такие примеры привели доктора психологии Эвелин Линднер к выводу, что «самым могущественным оружием массового уничтожения» является «униженный разум».