Уилл Сторр – Статус. Почему мы объединяемся, конкурируем и уничтожаем друг друга (страница 43)
Наше странное путешествие уже свело нас с тремя массовыми убийцами: Эллиотом Роджером, Эдом Кемпером и Тедом Качинским. Амбициозные, уверенные в своем праве на то, чтобы с ними обращались как с высокостатусными личностями, все трое также пережили длительный и серьезный опыт унижения. Унижение, как мы знаем, – крайнее психологическое проявление обесценивания, «эмоциональная ядерная бомба», которая может вызвать «уничтожение личности» и привести к глубокой депрессии, суицидальным намерениям, психозу, вспышкам ярости и острому тревожному расстройству. Унижение также считают движущей силой тех, кто совершает убийства чести, рассчитывая возвратить утраченный статус с помощью насилия. Именно это мы видим в предвоенной Германии – падение в грязь, но не человека, а целой нации.
В преддверии Первой мировой войны Германия была самым богатым и высокоразвитым обществом Европы. По мнению историка профессора Ричарда Эванса, немецкие «капиталистические предприятия отличались беспрецедентным размахом и степенью организации». Германия производила две трети стали на Европейском континенте, добывала половину угля и генерировала на 20 % больше электроэнергии, чем Италия, Франция и Великобритания, вместе взятые. Многие отрасли немецкой промышленности – химпром, фармацевтика, энергетика – занимали ведущее место в мире; ее корпорации, среди которых были Siemens, AEG, BASF, Hoechst, Krupps и Thyssen, славились превосходным качеством изделий. Даже немецкие крестьяне были необыкновенно успешны: в Германии собирали треть мирового урожая картофеля. С начала XX века в стране стал быстро расти уровень жизни. Когда началась война, считалось, что германские супермены одержат быструю победу – фантастический триумф на Восточном фронте и быстрое завоевание Польши подкрепляли эту уверенность. Даже когда Германия, шокировав всех, неожиданно объявила о поражении, ожидалось, что условия мира по Версальскому договору будут щадящими.
Но вышло иначе. «Немцы были не готовы к таким условиям мира, на которые вынуждена была согласиться Германия», – пишет Эванс. Германию принудили признать себя «единственным виновником» конфликта и взять на себя ответственность за его последствия. Это означало потерю гигантских территорий в Европе, отказ от всех колоний, передачу в руки победителей огромного количества военного оборудования, в том числе всех немецких подводных лодок, уничтожение шести миллионов винтовок, более 15 тысяч аэропланов и более 130 тысяч пулеметов, а также согласие на серьезные ограничения военной деятельности в будущем, в частности Германии разрешалось иметь не более шести линкоров и предписывалось полностью отказаться от авиации. Немцам предстояло выплатить сумму, сегодня эквивалентную 300 миллиардам фунтов[56], в виде репараций и понести большие материальные потери – например, расстаться с 24 миллионами тонн угля. Разрушительную экономическую блокаду Германии предполагалось продолжить. «Положения Версальского договора единодушно воспринимались в Германии как несправедливое унижение нации».
Но этим дело не ограничивалось. Немцы должны были не только покрыть расходы всех противников на войну, но и оплатить собственные. Правительство, ожидая репараций и прибылей от захваченных промышленных регионов, а вовсе не необходимости расплачиваться самим, печатало и тратило деньги соответствующим образом. Поражение спровоцировало настолько кошмарную гиперинфляцию, что доходило до смешного. Цены росли с такой скоростью, что владельцам магазинов приходилось писать их на досках мелом. По сообщениям газет, граммофон, стоивший пять миллионов марок в десять утра, пять часов спустя стоил уже 12 миллионов. Чашка кофе в заведении могла стоить пять тысяч марок, когда вы ее заказывали, и восемь тысяч, когда заканчивали ее пить. В августе 1922 года один американский доллар стоил около тысячи марок, к декабрю 1923 года он стоил 4 200 000 000 000 марок. Рабочие увозили зарплаты на тачках. Все это влекло за собой еще большее унижение: когда Германия не выплатила в срок назначенные репарации золотом и углем, французы и бельгийцы оккупировали главный промышленный район страны, Рур, чтобы силой взять то, что им причиталось.
Как все это могло случиться? «Отчаяние и непонимание прокатились по высшим и средним классам немецкого общества, как взрывная волна, все чувствовали себя одинаково, – пишет Эванс. – Германию грубо выкинули из списка Великих держав, покрыв ее позором, который немцы считали незаслуженным». Германия была великой, и немцы это знали. Они смотрели на разрушенную иерархию и сплетали вокруг нее лестную для себя историю, где их поражение было подстроено могучими злыми силами. Высшие военные чины утверждали, что оказались жертвами «тайной демагогической кампании» предателей. Настало время сплетен, обвинений и праведного гнева. Перед Первой мировой войной национальная культура вошла в состояние сплочения и не вышла из него, даже потерпев позорный разгром. Германия «оставалась в постоянной боевой готовности; в состоянии войны с собой и с остальным миром, поскольку шок от Версальского договора объединил практически весь политический спектр в непреклонной решимости избавиться от основных положений этого договора, вернуть утраченные территории, прекратить выплату репараций и снова сделать Германию главенствующей державой Центральной Европы».
После того как удалось обуздать гиперинфляцию, началась Великая депрессия. По имеющимся данным, к 1932 году около 13 миллионов человек жили в семьях, оставшихся без работы. Из-за разочарования в капиталистической системе все больше немцев симпатизировали коммунистам, которые после Октябрьской революции стали реальной угрозой, не в последнюю очередь для промышленников и представителей среднего класса, замечавших, как на востоке подобные им становятся жертвами грабежей, пыток, убийств или же просто бесследно исчезают. В Европе того времени антисемитизм был распространенным явлением. Охотясь на предателей, многие немцы соглашались с удобной иллюзией, предполагавшей, что в экономическом кризисе виноваты евреи,
На тот момент в Германской империи жили примерно 600 тысяч иудеев. В целом это была высокостатусная преуспевающая группа, благополучная экономически и культурно, с выдающимися представителями в сфере финансов и торговли. Еврейские фамилии звучали в контексте элитных игр искусства, медицины, юриспруденции, науки и журналистики. На этом фоне сильная обида, негодование и представление о Германии как жертве «еврейско-большевистского заговора» породили новые научные идеи о наследственности. Возникли теории о том, что во имя возвышения Германии генофонд нации стоит избавить от нежелательных черт. В свое время немецкие ученые завоевали высокий статус, выявив причины ряда болезней, в том числе холеры и туберкулеза, что привело к всплеску интереса общества к вопросам гигиены. Теперь эти две линии сошлись в нездоровой озабоченности «расовой гигиеной» – и не только у ультраправых игроков.
Несмотря на то что многие немцы предавались антисемитским обвинениям, не все из них были готовы оправдать жестокость к евреям. Их гораздо больше заботил славный путь к национальному порядку, единству и восстановлению статуса. Как пишет Эванс, «для рядовых членов партии в 1920-х и в начале 1930-х самым важным аспектом нацистской идеологии был акцент на солидарности общества – концепция органического расового единства всех немцев, за которой следовали с некоторым отрывом экстремальный национализм и культ Гитлера. Антисемитизм, напротив, был важен только для меньшинства, а у многих представителей этого меньшинства проявлялся от случая к случаю». Понимая это, Гитлер публично отступил от антисемитизма. До 1922 года он упорно возмущался по поводу евреев, однако затем, на протяжении большей части 1930-х, относительно редко касался в своих речах «еврейского вопроса». Случаи насилия на почве антисемитизма рассматривались многими как досадные, но понятные вспышки чрезмерного энтузиазма со стороны вспыльчивых радикалов.
Обещания будущего статуса были куда эффективнее расовой ненависти. Партия Гитлера позиционировала себя как молодую перспективно мыслящую организацию, обладающую уникальными силой, дисциплиной и рвением, необходимыми, чтобы вернуть Германии ее законное место. Гитлер сплел фантастическую иллюзию, которую миллионы потенциальных избирателей сочли неотразимой, – о том, что все немцы принадлежат к элитной арийской расе господ. Ариец – «Прометей человечества, со светлого чела которого во все времена слетали искры гениальности». Устройство статусной игры в пересказе Гитлера сводилось к тому, что только раса, а не класс, имеет значение: «Классы не существуют. Их просто не может быть. Класс означает касту, а каста – расу». Гитлер говорил, что немцы стали жертвами «величайшего злодеяния века», что, когда он услышал о поражении в войне, у него «потемнело в глазах» и он заплакал. Но период унижения закончится, когда они сплотятся в единый народ. Под его руководством они поднимутся до еще больших высот и будут жить в славном тысячелетнем царстве арийцев – Третьем рейхе.