Уилл Сторр – Селфи. Почему мы зациклены на себе и как это на нас влияет (страница 64)

Однако самое поразительное в этих исследованиях – то, что люди могут проходить этот тест неоднократно на самых разных этапах жизни, но их личности все равно остаются почти неизменными. Можно сказать, что они остаются такими, какие они есть, всегда. «Как бы соблазнительно это ни звучало, в том, чтобы желать для себя большей экстраверсии, не больше смысла, чем, скажем, в желании родиться в 1777 году», – пишет Неттл.

Я договорился о встрече с ним. Мы беседовали за обедом в шумном студенческом кафе в центре Ньюкасла. Он был бледен и худ, с морщинистым лицом и впалыми щеками, но глаза его горели. По пути к кафе я выразил свое удивление по поводу того, что эти идеи не очень хорошо известны. Он ответил что-то в том духе, что психология личности не слишком «престижна». Когда он заказывал салат с креветками, я спросил, что именно он имеет в виду. «Разве собранных данных недостаточно?»

«Данных море, но они никуда не годятся, – ответил он. – Все они взяты из опросников. Поэтому люди думают: „Ой, да ладно, у вас тут просто несколько вопросов, в которых чуть по-разному спрашивается об одном и том же, а вы делаете вывод о некой корреляции“. Но мне кажется, что сейчас ситуация меняется. Люди начинают думать иначе, например: „Какими отличиями внутри мозга обусловлены эти разные ответы?“ или иногда: „Что дают генетические отличия?“»

Гипотеза, в сущности, сводится к тому, что мы рождаемся не только с разными волосами, бедрами или голосами, но и с разными мозгами: наследуемые нами гены сильно влияют на то, как они функционируют. Они также регулируют химию мозга (например, серотониновая система к моменту рождения уже практически полностью сформирована), которая определяет не только то, как мы воспринимаем мир, но и то, как мы на него реагируем. Если теория верна, то эти вариации в устройстве наших мозгов можно разбить на пять личностных черт. «Взять, к примеру, экстраверсию, – объяснял Неттл. – Издана куча литературы о действующих в мозге механизмах поощрения, удовольствия и приобретения. Эти механизмы очень хорошо соотносятся с экстраверсией». Аналогично существует длинный список литературы о том, как серотонин и область мозга под названием амигдала (или миндалевидное тело) влияют на тревожность: «Это связано с невротизмом». Причины же вариаций в сочетаниях черт, скажем, открытости опыту и доброжелательности, остаются по большей части загадкой. Зато хорошо известно, что травмы мозга в тех или иных местах могут вызывать определенные изменения личности. Все что угодно, от деменции и опухолей до физических травм, способно превращать людей в убийц, воров или педофилов. «Многие из таких людей изначально были примерными гражданами, а преступления начали совершать спонтанно, – говорит Дэниел. – Это хороший пример изменения добросовестности, потому что если эта теория пяти черт верна, то должны существовать такие мутации или травмы, которые влияют только на одну из черт, но не на остальные четыре».

Впрочем, как мы видели, наша нервная система еще отнюдь не сформирована до конца, когда нас вытягивают из материнского чрева; основа нашей личности закладывается на ранних этапах жизни, пока мы, в сущности, беспомощны. Мы есть смесь природы и воспитания, ведь на нас влияют и биология, и культура, и опыт. Эта небиологическая составляющая может заставить вас думать, будто бы мы все-таки свободны. Но даже если оставить в стороне биологию, тип нашей личности определяется, главным образом, переживаниями детского возраста, которые нам неподконтрольны и почти необратимы. К тому времени, когда мы становимся достаточно взрослыми, чтобы осознать свойства своей личности и задаться вопросом о том, можно ли ее как-то изменить, основная часть этих процессов уже завершена.

Все это не добавляет оптимизма в плане наших возможностей повлиять на то, кем мы хотим стать. Я подумал о Джоне Придморе, который, даже находясь в самом апогее своего католицизма, был вполне узнаваемым Джоном Придмором, когда лупил человека, плюнувшего на его машину. Я подумал о Васконселлосе и его постоянной борьбе с гневом и депрессией, не отступавшими, несмотря на его заявления, что он якобы выпил волшебное зелье самоуверенности. Подумал я и о своем визите в Эсален. То, что я был столь тепло и охотно принят группой, временами, казалось, трансформировало меня, но правда вырвалась из моих уст, когда я машинально сердито огрызнулся на хиппи, назвав их «чертовыми идиотами». А затем последовала обескураживающая речь на конференции о «Духовной тирании»: «Даже у лучшего психолога глиняное сердце. Фриц был грязным старикашкой. Фрейд не мог бросить курить сигары. А Уилл Шутц не прыгает от радости». И разве можно забыть слова бывшей любовницы Майкла Мерфи, сооснователя института Эсален: «Он получил консультаций на миллион долларов от лучших психологов страны. И ни одна из них не помогла». Это похоже на константу или на архетип: гуру, утверждающий, будто он нашел самый главный ответ, но очевидно неспособный сам стать другим человеком.

Это, конечно, не означает, что мы совсем не меняемся или не можем измениться. Люди растут и взрослеют, учатся разным вещам, становятся более мудрыми и осведомленными о том или ином; травматические события могут причинить им вред, а их показатели невротизма снижаются, когда они преодолевают кризисную ситуацию. Считается, что психотерапевтическое вмешательство способно повлиять на черты личности (но не трансформировать их) [110]. Случаются также разнообразные предсказуемые сдвиги, когда мы стареем; например, вместе с завершением периода среднего возраста часто снижается открытость опыту. Перемены могут наступать и вследствие давления среды: культурные изменения иногда провоцируют у некоторых людей всплеск нарциссизма, а война вызывает рост тревожности. «Не следует понимать идею о стабильности личности так, будто мы ничего не способны изменить при среднем уровне, – уточняет Дэниел. – Люди в секторе Газа сверхтревожны. Но даже там одни люди тревожнее других». Однако верно то, что индивидуум не может одной лишь силой воли трансформировать свою фундаментальную природу. Хотя гены – не судьба или рок, они все же накладывают известные ограничения. Я поделился с Дэниелом своим соображением о том, что, прочитав его книгу, я начал представлять себе личность взрослого человека иначе: не как смирительную рубашку, а как тюремную камеру, в которой ты можешь, например, подойти к окну. «Возможно, ваша метафора не вполне удачна, – ответил он. – Вы можете очень постараться и, скажем, развить свои навыки социального взаимодействия или перестать быть трудоголиком, по крайней мере на время. Но привычки все равно возьмут верх. Вас будет как будто сносить течением».

«То есть тюремная камера с наклонным полом?»

Он пожал плечами, вроде бы соглашаясь.

Важно отметить, что эти пять черт – вовсе не какие-то тумблеры. Не бывает так, что в человеке полностью отсутствует то или иное качество. Скорее они подобны ручкам настройки, которые в каждом человеке выставлены на больший или меньший уровень. Однако даже тонкая регулировка этих параметров, происходящая в результате мельчайших изменений в тысячах генов, способна оказать поразительное влияние на нашу жизнь. Взять, к примеру, доброжелательность. Представьте только, сколько раз мы взаимодействуем с окружающими каждую неделю и в скольких из этих контактов мы можем получить отказ того или иного рода. Эти «отказы» варьируются от заметных проявлений агрессии до тончайших интерпретаций тона или языка тела. От вашей настройки доброжелательности зависит, сколько из этих инцидентов вы осознаёте и как вы на них реагируете. Один человек просто пожмет плечами и решит, что это, наверное, к лучшему, тогда как другой очень разозлится, станет подозрительным и мстительным. Ну а третий и вовсе не обратит внимания на большинство конфронтаций, за исключением лишь явных. Просто у него иная сигнальная система. У всех нас индивидуальные пороговые значения, при которых начинают звенеть наши колокольчики, и реагируем мы на их звон по-разному. Из-за небольших отличий в миндалевидном теле вы можете гневно реагировать всего лишь на один из десяти воспринятых сигналов больше, чем человек, который слегка более доброжелателен, чем вы. Однако одного лишнего конфликта в неделю может оказаться достаточно, чтобы вы совсем иначе ощущали свою жизнь в целом. Скорее всего, за вами закрепится другая репутация на работе, а также среди друзей и близких. Вам могут стать присущи иные убеждения насчет природы людей, власти или вашей социальной сферы. Вероятно, что эта настройка повлияет и на ваше отношение к самому себе. Таким образом, небольшого нюанса, связанного с работой вашего мозга, может хватить, чтобы взять и бросить вас в совершенно другую жизнь.

Через процессы «социального воплощения» и «социального отбора» эти различия могут формировать для нас такую среду, которая будет дополнительно усиливать наши естественные склонности. Наши личности в значительной мере создают миры, в которых мы живем. Мы склонны общаться с теми, кто похож на нас; нас притягивают подходящие нам сообщества и формы занятости. Пожалуй, не найти лучшего примера для иллюстрации этого процесса, чем монахи аббатства Пласкарден, и в частности отец Мартин, который, по-видимому, отчаянно нуждался в максимальной тишине и порядке и стал на удивление счастливым, когда обрел их. Наши личности также вызывают реакции в других людях с похожими темпераментами: ворчливость провоцирует ворчливость, а веселость вызывает ответную улыбку. Поскольку мы являемся в высшей степени социальными животными, наши миры характеризуются в первую очередь отношениями и взаимодействиями. Наши личности помогают задавать «текстуру» и «температуру» нашим социальным мирам. Повседневный опыт людей, живущих бок о бок с нами, порой оказывается совершенно непохожим на наш.