Уилл Сторр – Селфи. Почему мы зациклены на себе и как это на нас влияет (страница 66)
«Пожалуй, вы правы», – ответил я.
«Однако если бы вы были человеком счастливым и довольным, вы бы вряд ли их написали. Вот в чем парадокс! И поэтому надо быть осторожным со своими желаниями. Хотелось бы мне быть менее невротичным человеком? Знаете, нет, потому что тогда я бы вряд ли совершил самые интересные поступки в своей жизни. То есть, конечно, жилось бы мне проще. Но следует спросить себя, а что для тебя ценно? Ценишь ли ты возможность быть невротиком, но при этом делать интересные вещи, о которых будешь с радостью вспоминать на смертном одре? Или ты ценишь удовольствия?»
Я с ожиданием взглянул на него поверх наших пустых тарелок.
«На этот вопрос нет ответа», – сказал он.
Ближе к концу нашего обеда Дэниел сделал непринужденное отступление, изменившее (возможно, навсегда) мое отношение к самому себе. Мы говорили о долгосрочных последствиях зацикленности на самооценке. «Мы склонны превозносить самооценку, – говорил он, пока мы ждали счет, а вокруг нас сновали суетящиеся студенты. – Мы вечно твердим: людям нужно поднимать самооценку, особенно когда дело касается детей. Я наблюдал это в местных школах. Но в действительности люди с высокой самооценкой невыносимы. Это чрезмерное упрощение».
«То есть высокая самооценка не является явным благом?» – спросил я.
«Вот именно. Определенно нет. – Он на мгновение задумался. – Однако есть люди с массой проблем и низкой самооценкой, которым ее повышение пошло бы на пользу. Низкая самооценка почти тождественна высокой степени невротизма. Эти два явления идут рядом рука об руку».
Это, разумеется, касалось и меня. Я был выраженным невротиком, а невротизм, как мне удалось выяснить, является стабильной чертой личности. Это, вопреки доктрине Васконселлоса, вовсе не какая-нибудь излечимая болезнь, как если бы мое эго подхватило грипп. Я тот, кто я есть. Я вспомнил, что Джон Хьюитт назвал «миф» о самооценке «современной сказкой, в которой мужчины и женщины преодолевают психологические (в основном) препятствия на пути к успеху и счастью». Что ж, я купился на этот миф как ребенок. Мне было обидно. Меня побвели вокруг пальца.
Удивительно было, насколько глубоко я впитал эти идеи. Во времена моей юности они доносились отовсюду, и мое «я» восприняло фантазию Васконселлоса и, словно сорока, впихнуло ее в мой внутренний рассказ о себе. По причинам, которые, видимо, были связаны с атмосферой в нашей семье и католицизмом, я стал человеком с низкой самооценкой, и одной из главных задач моей жизни стало ее повышение. Но это еще не самое страшное, ведь я также усвоил общепринятую в нашей культуре концепцию идеального «я». Человеку
В этом своем стремлении я был далеко не одинок. Западная культура не способствует вере в то, что наше эго определенно или ограничено. Она заставляет нас внимать вымыслу, что эго представляет собой открытую, свободную, исключительно чистую и яркую возможность; что все мы рождаемся с одинаковым набором потенциальных способностей вроде нейронных «чистых листов», как если бы всякий человеческий мозг сходил с конвейера Foxconn [111]. Так возникает соблазн принять за чистую монету культурную ложь, что мы способны достичь всего, чего пожелаем, и стать кем угодно. Эта ошибочная идея чрезвычайно ценна для нашей неолиберальной экономики. Ту игру, в которую она вынуждает нас играть, проще всего оправдать с моральной точки зрения, если в момент ее начала все игроки имеют равные шансы на победу. Кроме того, если все убеждены в своей одинаковости, это обосновывает призывы к дерегулированию деятельности корпораций и уменьшению вмешательства государства: соответственно, выходит, что если человек проиграл, значит, он просто мало старался и
Все это усугубляется обстоятельством, что мы, подобно Фрейду, естественно считаем, будто у нас такое же сознание, как у других людей. Это заводит нас еще дальше в ловушку и позволяет нам с легкостью строго судить окружающих. «Если я смог, то почему они не могут?» – рассуждаем мы. А затем, конечно, мы используем эту же логику против самих себя, повторяя мантру перфекциониста: «Если они смогли, почему я не могу?» Все это дополнительно осложняется тем, что мы очень сильно переоцениваем свою способность контролировать ситуацию. Даже если пренебречь мнением экспертов и исходить из того, что наша воля совершенно свободна, доказано, что жители Запада «менее адекватны в оценке выбора» по сравнению с остальными людьми и склонны усматривать причины неудач человека в пороках его «я», а не в биологии, среде или ситуации. Индивидуализм заставляет нас осуждать других. Для нас вина – словно объект в пространстве, нечто реально существующее и принадлежащее кому-то. Когда мы решаем, что она принадлежит нам или кому-либо еще, мы игнорируем чрезвычайно сложную природу человеческого поведения. Наркоманы и бездомные, люди, склонные к насилию или ожирению, а также те, кто в силу обстоятельств оказался в тюрьме, – всех их мы с легкостью обвиняем, но с трудом прощаем. Если нечто является тем, чем кажется, то и ты, когда терпишь неудачу,
Нетрудно понять, почему нас подсознательно тянет к этой идее. Она начала витать в воздухе как минимум 2500 лет назад, когда грекам стал свойствен индивидуалистский подход к совершенствуемому «я», привлекающий нас до сих пор. Околдованные культурой, мы ожидаем, что окружающие всегда будут действовать рационально и контролировать свое поведение. Когда они нас разочаровывают, мы реагируем с недоверием и гневом. Но люди не то, что мы о них думаем. Не все мы сделаны из одинаковых высокоточных деталей. Не все мы одинаково хорошо собраны, чтобы бороться с трудностями среды. Мы – кучки биоматериала, которым придали форму преимущественно случайные события. Наш «человеческий потенциал» далеко не безграничен.
Однако это вовсе не та модель «я», которую регулярно демонстрирует нам наша культура. Напротив, нам предъявляют индивидуумов с абсолютно свободной волей и способностью стать кем угодно. А становятся они, как правило, стройными, оптимистичными, трудолюбивыми, популярными, социально ответственными экстравертами с высокой самооценкой и предпринимательской жилкой – словом, с полным набором качеств героя Айн Рэнд. Имея греческие корни, эти герои оказываются прекрасны как внутри, так и снаружи и при этом движутся в сторону совершенства. Благодаря своему христианскому началу они вдобавок обладают чистым и благообразным внутренним миром. Поскольку они гуманисты, то будут «самими собой», настоящими, а также не преминут взять ответственность за все, что с ними происходит. Так как они неолибералы, то будут самодостаточны, успешны, а также неумолимы в достижении своей мечты.
Неолиберальная культура прославляет некую романтизированную, сотканную из фантазий разновидность такого человека. Она создает, а затем продает нам «сделанного на заказ» героя. Истории, которые мы слышим от друзей, читаем в газетах и книгах или видим в кино, превозносят эту категорию людей, одновременно умаляя другие. Словосочетание «тихий одиночка» звучит сегодня в нашей культуре почти как «серийный убийца», а Сьюзен Кейн в своей популярной книге «Интроверты» описала «экстравертный идеал», к которому она неравнодушна. Дэниел Неттл пишет, что экстраверты – «чрезвычайно активные люди, способные в погоне за поставленной целью прибрать к рукам огромные ресурсы» и наслаждающиеся «обретением статуса и привлечением внимания общества». Он мог бы с равным успехом описывать идеальное «я» из Древней Греции или неолиберального героя.
Как мы видели, вовсе не совпадение, что эта модель идеального «я» одновременно лучше всего уживается с окружающими и преуспевает в эпоху перфекционизма, этот век раздутого индивидуализма, финансовых кризисов, растущего неравенства, кредитной задолженности, уменьшения роли государства, дерегулирования, самоограничений, гиг-экономики, почасовых трудовых договоров, снижающихся доходов, требующих от нас совершенства гендерных стереотипов, нереалистичных стандартов красоты, а также социальных медиа с их идеальными образами, первобытной яростью и призывами к публичному наказанию. Именно такие люди чаще способны победить в игре, в которую превратился наш мир. Именно они находят себе место в залах заседаний, основывают многомиллиардные хедж-фонды и стартапы; именно они и становятся мегапотребителями, подпитывающими всю систему. Именно такими нас хочет сделать современное племя.
Одна из самых удивительных вещей, которые я понял в ходе этого долгого и ошеломительного путешествия, заключается в том, что наши истории – это форма племенной пропаганды. Подобно тому как рассказы наших предков охотников-собирателей о себялюбивых и бескорыстных людях помогали контролировать племя посредством обучения его членов, которым надлежало стать бескорыстными героями, а не поверженными и отверженными злодеями, те же самые механизмы и сегодня оказывают на нас мощное социальное давление. Истории о нашем неолиберальном племени коварно убеждают нас, что существует идеальная форма «я», а после рисуют ее для нас. Мы впитываем эти истории и этих героев. Мы превращаем историю нашего племени в собственную историю. Мы распространяем ее своими пересудами и рассказами, неосознанно становясь соучастниками заговора. Затем мы пытаемся стать героем, навязывая себе его образ, будь то в спортзале, офисе или на кушетке у психоаналитика. И нередко терпим крах. Когда сюжет нашей жизни пробуксовывает (когда люди «начинают резко не соответствовать установленным стандартам и ожиданиям») и нам не удается вернуть героическое самоощущение, всплывают опасности перфекционизма. Мы вдруг приходим к выводу, что проиграли в этой игре. Мы ненавидим себя. Мы даже можем пополнить и без того страшную статистику самоубийств, членовредительств и нарушений пищевого поведения. Но о чем не говорится в этих историях, так это о том, что все это ложь. Никто из нас на самом деле не является героем. Мы – это просто мы.