Уилл Сторр – Селфи. Почему мы зациклены на себе и как это на нас влияет (страница 54)
Я попросил его описать образ «основателя». «Основатель относится к своему продукту как к ребенку», – ответил он.
«То есть речь о том, чтобы видеть не только деньги, а более общую картину?» – уточнил я.
«Именно на это и обращают внимание многие венчурные капиталисты», – согласился он.
Шаннин отправился готовить очередную партию сладостей, а я вернулся на кухню, где уже хозяйничал Беркли – серьезный двадцатишестилетний парень с аккуратной бородой и в клетчатой рубашке. Беркли помогал управлять хостелом. Первые серьезные деньги он заработал на виртуальной валюте Bitcoin, и я сделал вид, будто разбираюсь в этом. Мы обсуждали роль правительства и коллективные социально-ориентированные проекты, и очень скоро стало понятно, что он относится к ним с глубоким скепсисом. «Странно, когда люди говорят, что нужно что-то делать ради общего блага, – сказал он. – Хайтек-компании создали сервис, благодаря которому я могу доехать до любой точки в городе за пять долларов и поделить расходы с двумя попутчиками. Жить в Сан-Франциско было бы нереально без Uber и Lyft. А что делают городские власти? Штрафуют меня за то, что кто-то расписал мои окна граффити».
«Они оштрафовали
Беркли продолжал: «Бывает, кто-нибудь говорит: „Представьте себе такой эксперимент, если бы обязанности мэрии перешли к Google. Интересно, что бы из этого вышло?“»
Очевидно, Беркли считал это захватывающей идеей, поскольку технари мыслят совсем не так, как политики или чиновники. Я задал ему вопрос про грандиозные проекты эпохи «Великой компрессии» типа «Нового курса». Разве те благородные свершения творились не ради общего блага, которого можно было достичь только благодаря коллективной организации – участию государства?
«Некоторые люди могли бы сказать, что те идеи сработали не совсем так, как планировалось», – с улыбкой парировал он.
«В каком смысле?»
«Ну, например, в США проводилась так называемая борьба с бедностью, но бедность никуда не делась».
«Но ведь смысл был в том, чтобы гарантировать тем, кто находится в самом низу социально-экономической пирамиды, некий прожиточный минимум? Не обязательно иметь какую-то конечную цель, кроме задачи избавить их от нищеты».
«Однако и нищета осталась, в известной мере».
Казалось, он был органически неспособен воспринять мои слова, как будто существование бедности и нищеты само по себе доказывало тщетность любых альтруистических усилий по их преодолению. Пожалуй, человек с таким складом ума был бы весьма озадачен существованием, скажем, Национальной службы здравоохранения [94] или государственным финансированием искусств; он понимал только логику игры с ее безжалостным делением на победителей и проигравших. Мне стало интересно, какие у него политические взгляды. Айн Рэнд и идеология либертарианства, с которой ее часто ассоциируют, остаются непопулярны среди широких масс, возможно, из-за трудности позитивного восприятия таких названий, как «Добродетель эгоизма». Но до меня дошли слухи, будто она популярна среди стартапщиков, хотя вслух об этом говорить не принято. «Пожалуй, я близок к либертарианству, – начал он осторожно. – Хотя я и не разделяю какую-то определенную идеологию, но оно и правда, кажется…» Он запнулся на полуслове, но скоро переключился на тему стартапов как проявлений «креативности». Его логика была примерно такова: если в 1960-х и 1970-х людей призывали искать себя в самовыражении (пении, живописи, поэзии, моде и так далее), то их современные потомки ищут себя в бизнесе. «Предпринимательство и искусство. Где провести между ними черту? – вопрошал он. – Мы выражаем себя, делая что-то со своей жизнью. Я лично никудышный художник, но кое-что из того, что я делаю, требует артистизма». Это показалось мне захватывающей идеей. Для одного человека важнейшим личным проектом могло быть сочинение оперы, а для другого – основание собственной компании. Я знал, кто еще оценил бы логику Беркли.
«Ты когда-нибудь читал Айн Рэнд?» – спросил я.
«Только „Атлант расправил плечи“», – ответил он, едва заметно пожав плечами [95].
«Просто ты говорил о бизнесе как о творческом акте, и ей бы эти слова наверняка понравились».
«Интересно, – сказал он. – Я об этом раньше не думал. Мне многое понравилось в „Атланте“».
«Я слышал, она очень популярна среди технарей», – сказал я. Он помолчал. «Даже не знаю». Затем он повернулся к длинноволосому мужчине, который недавно пришел на кухню и теперь готовил брокколи: «Ты как думаешь, Крис?»
«Есть мнение, что ее книги восхваляют меритократию, и сообществу технарей это очень нравится, – заметил тот, задвигая противень в духовку. – Мне понравилась эта ее книга, но она странная, и многие люди подумают о тебе не бог весть что, как только ты признаешься в этом».
Беркли объяснил, что раньше он был более либерален, но, поработав за рубежом, осознал, что его тянет вправо. «Когда я был еще подростком, мне рассказали, что в Латинской Америке есть злой диктатор, пришедший к власти при поддержке США, и поэтому нас там все ненавидят, – сказал он. – Но я побывал там, и оказывается, что местные вовсе не ненавидят США, а многие из них высказываются в том духе, что „ну да, диктатор был не очень, но теперь у нас хотя бы
«И кто же был тот диктатор?» – спросил я.
«Пиночет».
Я вышел в общую комнату отдыха и расположился в глубоком низком кресле. Несколько мужчин с блестящей кожей курили траву и играли в Fallout на шестидесятидюймовом телевизоре. В углу стояли электрогитара и пустые винные бутылки, там же валялись игральные карты, а на стене висел большой пурпурный плед с изображением медитирующего Будды. Шторы были задернуты, дым стоял коромыслом, время тянулось еле-еле. Хотя я впервые оказался в этой комнате, я моментально узнал ее, ведь, когда мне было двадцать с небольшим, я тоже накуривался и мог часами смотреть, как другие играют в Play Station. Мне вдруг стало неуютно. Я почувствовал себя старым.
«А ты откуда родом?» – спросил меня один из игроков в Fallout.
«Из Англии, – ответил я. – Примерно в часе езды от Лондона».
«Да, а откуда именно?»
«Это местечко называется Кент».
Он глубоко затянулся из трубки с марихуаной, глядя на меня из-под тяжелых век и вытянув босые ноги под кофейным столиком.
«И чем ты типа занимаешься в своем Кенте?»
«Ну, я люблю подолгу гулять, – ответил я. – И все такое».
Он начал очень медленно кивать, не сводя глаз с моего лица.
«Ништяк. Клево. Просто офигенно».
В игре загрохотали выстрелы.
Некоторое время я сидел, делая вид, будто рассматриваю книжные полки, прежде чем попытаться продолжить разговор. Ничего не приходило в голову. И тут я в ужасе подумал, что меня, возможно, накурило. Я слабо улыбнулся женщине с красными волосами и коротенькой челкой, сосредоточенно рисовавшей синим карандашом в книжке-раскраске. Ее звали Стефани Пакркул, или Steph The Geek, а на посвященной ей страничке в Википедии ее окрестили «интернет-личностью». Сегодня, как оказалось, она ничего не ела, а только пила синтетический заменитель еды Soylent. Чуть позже она добавит в очередную порцию этого напитка немного медицинской марихуаны и напишет в твиттере, что это «самая сан-францисская вещь в мире». Ее твитом поделится заместитель редактора по технологиям газеты New York Times.
Стеф пишет посты на Medium и Tumblr, а также зарабатывает разработкой сайтов и видеостримингом как веб-модель. Как сказано в ее профиле, ее возбуждают комплименты и связывание, а кроме того, она специалист по отладке кода и «ерзанью» [96]. До меня доходили слухи, что полиамория нынче в моде среди технарей, тогда как моногамия считается чем-то вроде очередной устаревшей технологии, которой пора на свалку истории. «Половина здешних постояльцев – поли, – сказала она. – И здесь определенно есть культура оргий. Многие люди не стесняются выражать свою сексуальность, имеют несколько партнеров, занимаются всякими своеобразными вещами, ходят на секс-вечеринки, БДСМ-вечеринки и все в таком духе. То есть реально очень-очень открытые в сексуальном плане люди. Это тут просто повсюду».
Что общего между сексом и стартапами, так это стремление к открытости и подлинности, а также безусловная вера в индивидуализм либертарианского или неолиберального типа: вера в то, что если ставить свои желания превыше всего, то это всегда ведет к прогрессу. «Эта такая классная и вроде как антилуддитская тема, – кивнула она. – Главное в ней – позиция „давайте двигать мир вперед, давайте использовать новые технологии, но в то же время поддерживать связь друг с другом и со всеми этими чудесными хипповыми вещами“. Да и к тому же есть еще и перспектива сингулярности».
«Честно говоря, я никогда не мог взять в толк, что подразумевается под сингулярностью», – признался я.
«Суть в том, что мы будем продолжать делать более умные и быстрые машины, пока вдруг не начнется экспонентный рост, типа так вррржжжыхххх, и мы даже не будем знать, что именно произошло. Некоторые считают, что сингулярность – это вроде как конец света, а другие говорят, что мы эволюционируем в новый вид. Она подразумевает ускорение, перемены, а затем момент полной трансформации вселенной».
Я понятия не имел, о чем это она.