Уилл Сторр – Селфи. Почему мы зациклены на себе и как это на нас влияет (страница 52)

Моим «связным» в особняке «Радуга» была испанская сотрудница NASA по имени Ванесса. «Ты будешь жить в „мистической комнате“», – сказала она мне и провела меня через сверкающее фойе с высоким потолком, видавшей виды люстрой и настенным календарем, на котором кто-то запланировал на следующий месяц «мировое господство». Ванесса обрабатывала заявки от потенциальных постояльцев со всего мира. «Мы привлекаем людей высшего сорта, – без обиняков заявила она. – Первым фильтром служит мое мнение о том, достаточно ли они интересны. Нам нужны те, кто много жил за рубежом, занимается чем-то классным по работе и легко находит общий язык с окружающими. Если у них обширные связи, это тоже очень полезно, потому что так мы можем выйти на других подобных людей».

Она показала мне общую комнату наверху, где спали те, кто еще не прошел собеседование перед заселением. Их кровати были аккуратно заправлены и завалены личными вещами: книги «Психология влияния и убеждения» доктора Роберта Чалдини и «От нуля к единице» крупного инвестора и либертарианца, сторонника Трампа и сооснователя PayPal Питера Тиля, лежали рядом с игрушечным шлемом викинга и ярко-красным водяным пистолетом. Во время «испытательного срока» постоянные жильцы особняка устраивают встречи, на которых обсуждаются карьерные перспективы и личные качества соискателей, а затем проводится голосование. У меня сложилось впечатление, что для получения здесь места нужно представлять интерес для остальных. Все эти люди были чем-то вроде узлов сети или отдельных островков знания и влияния, ценность которых полностью зависела от их полезности. Этот подход показался мне суровым, но рациональным и прагматичным… а еще – неолиберальным в духе GBN, либертарианским и древнегреческим.

Вечером я отдыхал, лежа на своем матрасе в «мистической комнате», когда ко мне заглянул инженер-проектировщик по имени Джереми. Этот энергичный, как щенок, тридцатипятилетний парень был одет в простую серую футболку и свободные штаны с множеством карманов и кисетов. Будучи ветераном трех стартапов, Джереми теперь работал над секретным проектом для очень знаменитого бренда, который он попросил не называть, но разрешил уточнить, что это «компания, лучше всего известная своим поисковиком».

Мы вышли, чтобы поужинать бургерами. Пока мы ехали по улицам Купертино мимо загадочных низких зданий с цифрами и светящимися логотипами Apple, я спросил Джереми, как он устроился в эту очень знаменитую компанию, лучше всего известную своим поисковиком. Он объяснил, что они вышли на него, узнав об одном проекте, над которым он работал.

«Это был наручный гаджет с форм-фактором часов, который раскладывался в квадрокоптер, выдвигал моторчики с пропеллерами, отлетал от владельца, останавливался, фотографировал его, прилетал обратно и затем снова складывался на запястье».

«Хорош заливать», – сказал я.

«Я тебе видео покажу».

«Говоришь, этот гаджет знает, где зависнуть в воздухе и как найти лицо владельца?»

«У него целый набор сенсоров, чтобы определять свое местоположение и возвращаться назад».

«Охренеть!» – вырвалось у меня.

Некоторое время мы ехали молча.

«То есть это такой селфи-дрон?» – спросил я.

«И при этом именно дрон, – ответил он. – Автономный и способный принимать решения. Это самый настоящий дрон».

«И сколько времени у тебя ушло, чтобы создать такую штуку?»

«Тридцать дней».

«Да ладно!»

«Тридцать дней!»

«Сколько же часов в день ты работал?»

«Да практически постоянно, – ответил он. – Напряг колоссальный. Многие технопредприниматели не случайно так молоды. Мозг и тело очень сильно изнашиваются. Большинство людей просто сгорают. Я иногда спал прямо на складе на картонках, чтобы как можно больше времени проводить на работе».

«То есть ты буквально спал под своим столом?»

«У меня даже стола не было. Иногда я вкалывал по двадцать часов в сутки. Времени всегда в обрез, и время – деньги, вложения венчурных капиталистов быстро иссякают, и они нередко платят долей в капитале, поэтому, если компания разорится, ты ничего не получишь. Порой это сущая мясорубка».

Усевшись со своими бургерами и картошкой фри за стол в Five Guys, Джереми зашел на YouTube и показал мне видео того самого дрона в действии. Я в изумлении смотрел и думал, как же это круто, но в то же время жестко. Если бы Айн Рэнд и Аристотель могли присоединиться к нам в тот вечер в Five Guys, чтобы разделить с нами «максимальный набор» с картофелем фри по-каджунски, они бы наверняка полюбили Джереми, как сына. Я приехал сюда в поисках неолиберальных «я» и, кажется, нашел их оживленную столицу. Но, разумеется, происходящее в Кремниевой долине все чаще наблюдается и в других частях света. Такую среду, в которой люди «свободно» уживаются и преуспевают, запросто перескакивая с одной работы на другую, часто называют «гиг-экономикой» [91]. Она проявляется и в виде «нулевых трудовых договоров» [92], по условиям которых ответственность нанимателя минимальна, а исполнителя – максимальна. Мне вспомнился человек за стойкой в Эсалене, отказавшийся отнести мою сумку со словами «мы за это не отвечаем». Кажется, это становится мантрой нашего времени.

В далеком 1981 году Маргарет Тэтчер произнесла знаменитую фразу: «Экономика – это метод, а цель – изменить душу». Больше всего меня удивило, что души людей и впрямь изменились, причем именно как следствие предложенного Тэтчер метода. Современные юноши и девушки выросли в эпоху, когда рынки стали свободными для их беспрепятственного участия, а свободные рынки благоволят самостоятельным предпринимателям, полагающимся лишь на собственное усердие и деловую хватку. Это поколение впитало в себя неолиберальную экономику. Именно она стала не в последнюю очередь определять, кто эти люди и чего они хотят добиться. «Мы живем во времена, когда рыночная риторика стала чуть ли не частью поп-культуры, хорошо это или плохо, хотя скорее плохо, – считает профессор антропологии Элис Марвик. – Предпринимательство интересует людей как общая социальная ценность. Они восхищаются знаменитостями и их бешеной деятельностью, взахлеб пересказывая друг другу, какой альбом или фильм лучше всего продается и кто больше всех зарабатывает. Им часто кажется, что если погнаться за деньгами корпораций, то можно достичь независимости и делать потом, что захочешь, ни на кого не оглядываясь. Но в результате это приводит к тому, что мы позволяем корпоративным нормам и ценностям диктовать нам, как мы должны жить».

В эпоху перфекционизма мы склонны легко признать, что нам не следует полагаться на какой-либо коллективный организм, будь то правительство или корпорация, ожидая, что он возьмет на себя ответственность за нас. «Мы уже далеко отошли от той поры, когда компании отвечали за подготовку сотрудников и держали их в штате годами, – говорит Элис. – Мы поощряем этот почти непрерывный поток фрилансеров, сотрудничающих с той или иной компанией год или два и вынужденных самостоятельно поддерживать свои навыки на современном уровне, ведь если они этого не делают и не могут получить работу, то они сами виноваты. Это больше не вина государства, не позаботившегося о своих гражданах, а следствие их собственной неспособности соответствовать ожиданиям рынка труда. Мне кажется, что очень многие люди купились на эту идею».

Но когда такая экономика становится частью нас, это опасно, ведь в результате мы становимся склонны сурово осуждать тех, кому действительно нужна помощь, в том числе и самих себя. Мы начинаем считать себя неудачниками, проигравшими в этой игре. А если нам свойствен перфекционизм и если мы особенно чувствительны к порицающим сигналам среды, то наше «я» рискует стать нестабильным, что влечет за собой мысли о самоубийстве и членовредительстве.

Гениальность неолиберализма проявляется еще и в том, что его мотором служит наше стремление к статусу – он награждает нас за желание обойти остальных членов племени, которое издавна присуще не только человеку, но и его предкам. Как и предполагал его родоначальник Фридрих Хайек, в результате нет необходимости навязывать его силой, в отличие от провалившихся идеологий типа коммунизма или фашизма. «Рынок справляется с управлением людьми, вынуждая их управлять самими собой, – объяснила мне Марвик, – а государство при этом может просто расслабиться и наблюдать».

Некоторые последствия этой постсамолюбивой неолиберальной экономики для наших ценностей хорошо уловили специалисты по нарциссизму профессора Джин Твендж и Кит Кэмпбелл. Они цитируют исследования, указывающие на явные изменения ценностей среди молодежи, особенно в том, что касается индивидуализма и материализма. Так, в 1965 году 45 % первокурсников считали, что для них важно финансовое благосостояние, а в 2004-м – уже 74 %. Ученики средних школ в семидесятые годы вдвое реже, чем в девяностые, говорили, что им хочется иметь «много денег». «Главное изменение в культуре со времен беби-бума до настоящего времени – это желание людей найти подходящее мировоззрение, – сказал мне Кэмпбелл. – А самый значительный рост связан со стремлением больше зарабатывать. Произошел серьезный сдвиг приоритетов с внутренних на внешние ценности».

Все это находит выражение также и в природе наших амбиций. «Вот у вас в Великобритании есть культ известности, и мы во многом переняли его у вас». По результатам опроса, проведенного в 2006 году среди британских детей, «самым желанным в мире» для них было «стать знаменитостью». При этом в США в том же году другое исследование показало, что известность является важным приоритетом чуть больше, чем для половины молодых людей в возрасте от 18 до 25 лет. Твендж добавляет, что есть и другие данные, позволяющие сделать вывод о росте индивидуализма, включая сфокусированность современной литературы и текстов песен на личных переживаниях, а также популярность необычных детских имен. «Но меня больше всего забавляют данные о количестве жителей США, якобы переживших мистический опыт прямого контакта с Богом, – добавляет Кэмбелл. – Оно удвоилось с 1960-х годов».