Уилл Сторр – Селфи. Почему мы зациклены на себе и как это на нас влияет (страница 51)
Эти люди пропагандировали бурлящую и актуальную смесь идей из каждой эры, которые мы с вами рассмотрели. В этой смеси очевиднее всего прослеживаются гуманистическое представление о людях как богах, эсаленская одержимость аутентичностью и «открытостью», нарциссизм движения самоуважения и неолибералистское стремление превратить человеческий мир в игру посредством свободных рынков. Они отстаивали мнение, что новый век сетевых технологий сметет старые системы, провозгласив эру беспрецедентной свободы и индивидуальности. Правительственные и корпоративные иерархии – такие коллективные и принуждающие – будут нивелированы, и возникнет новая цивилизация, в которой каждый человек станет сам себе независимым узлом инноваций и прибыли.
В 1997 году член GBN Питер Шварц написал в соавторстве важное эссе под названием «Долгий бум: история будущего. 1980–2020» с набросками будущего. Называя свои прогнозы «не предсказанием, а сценарием, который одновременно оптимистичен и правдоподобен», он отмечал, что США переживают период экономического процветания и что, «если не случится некой удивительной катастрофы, значительная часть мира будет испытывать… невиданный прежде экономический рост». Проведенные Тэтчер и Рейганом неолиберальные реформы, в свое время казавшиеся драконовскими, принесли плоды. Эти изменения вкупе с новыми достижениями в области компьютерных технологий к 2000 году принесли США несметные богатства. «В условиях глобального сетевого общества идея открытости стала важна как никогда прежде. Это краеугольный камень нового мира. Если сформулировать предельно кратко, то основная формула наступившего века такова: открытость – хорошо, закрытость – плохо. Вытатуируйте это себе на лбу. Применяйте этот принцип к технологическим стандартам, бизнес-стратегиям, жизненным философиям. Это выигрышная концепция для частных лиц, стран и всего мирового сообщества на годы вперед».
Открытость означала свободу: рынки свободны от регулирования; бизнесмены могут поступать так, как им угодно; индивидуумы обоих полов вольны состязаться в неолиберальной игре жизни. На бумаге многие члены GBN были либертарианцами, то есть приверженцами политической идеологии, которая чаще всего ассоциируется с Айн Рэнд и ее последователями. На практике между либертарианством и неолиберализмом очень много общего, в том числе принципиальная вера в положительное влияние свободных рынков и неприязнь к центральному планированию и государству. Алан Гринспен и многие партнеры и соратники Стюарта Бранда называли себя либертарианцами. Журнал Wired, сделавший, наверное, больше любого другого издания для продвижения либертарианского мировоззрения в обществе, частично финансировался GBN, а его сооснователем был Луис Розетто. (В одном из выпусков 1994 года [89] рассказывалось о самой компании Global Business Network, люди в сети которой изображались в качестве нескольких взаимосвязанных узлов, при этом больше всего связей шло к Майклу Мерфи.)
GBN, Whole Earth Network [90] и журнал Wired с фантастическим успехом занимались популяризацией этого неолиберального видения цифрового будущего в 1990-е годы. «К концу десятилетия либертарианское, утопическое и популистское описание интернета эхом отдавалось в коридорах Конгресса, залах заседаний корпораций из списка Fortune 500, всевозможных чатах, а также на кухнях и в гостиных частных американских инвесторов», – пишет Тернер. Wired и сообщество людей, связанных с Whole Earth, «оправдывали призывы к дерегулированию деятельности корпораций, уменьшению роли государства и переходу от традиционного правительства к гибкой системе предприятий и глобальных рынков в качестве главных узлов социальных преобразований». Наступал новый порядок: закрытые иерархии предприятий и корпораций должны были вот-вот пасть, правительство – съежиться, а свободные частные лица – обогатиться как никогда прежде благодаря растущей мощи открытой сети взаимосвязанных компьютеров. Геймификация человеческой жизни должна была резко усилиться за счет кремниевых технологий. Впрочем, подобно всем другим великим культурным движениям, все это не стало бы реальностью, если бы уже не нашло отклик в глубине человеческого «я». Эта концепция будущего идеально подходила для неолиберального «я», вызревавшего еще с 1980-х годов и теперь, в 1990-е, пропитанного чувством собственного достоинства.
Через два года, восемь месяцев и десять дней после публикации «Долгого бума» случился крах. 11 марта 2000 года инвесторы начали реагировать на то, что хайтек-компании, в которые они закачивали деньги, оказались чрезвычайно переоценены. Не прошло и месяца, как фондовый рынок лишился почти триллиона долларов. Но как только остыли последние тлеющие угольки ранних дот-комов, под образовавшейся золой начало разгораться новое пламя интернет-эпохи. Эта перезагрузка, Web 2.0, стала эдаким цифровым внуком Эсалена. Новый интернет был подкреплен сфокусированной на эго технологией Энгельбарта, неолиберальным индивидуализмом Global Business Network Бранда и изрядной долей нарциссизма. Ему предстояло стать своего рода глобальной групповой онлайн-встречей, с эго в качестве валюты и золотым стандартом в виде личной открытости и аутентичности. Будущее интернета представлялось «социальным». Он должен был восстановить силу «я». Его платформы должны были еще больше сгладить иерархии, наделив каждое «я» голосом, характером, харизмой, фирменным стилем. «Я» должно было оседлать наше растущее чувство индивидуализма, доведя неолиберальную игру до самых дальних уголков, натравив эго на эго в бесконечной конкуренции за подписчиков, комментарии и лайки. Но вместе с тем этому интернету также предстояло проникнуть и в темные пещеры подсознания, связанные с мощными первобытными инстинктами, такими как борьба за статус и репутацию, моральное возмущение и племенное наказание.
В декабре 2006 года в связи с таким развитием событий «Ты» стал человеком года по версии журнала Time. Через две недели Стив Джобс представил миру iPhone. С 2006 по 2008 год пользовательская база Facebook выросла с 12 млн до 150 млн. За 2007–2008 годы количество сообщений в Twitter выросло с 400 000 в квартал до 100 млн. Наступило время «Ты». А чтобы уживаться и преуспевать на этой новой «Ты»-арене, ты должен был стать лучше, чем все другие «Ты» вокруг. Ты должен был стать интереснее, оригинальнее, красивее, иметь больше друзей, писать более остроумные посты, высказываться благонравнее и при этом выглядеть стильно, находиться в популярных местах и есть на завтрак полезную, вкусную и удачно освещенную еду.
В 2008 году эта чрезвычайно конкурентная, одержимая статусом неолиберальная среда натолкнулась на глобальную экономическую катастрофу. В последовавшей ядерной зиме финансового кризиса рядовой западный индивид попал под еще большее давление. Наступила эпоха перфекционизма.
Мой поезд шел мимо Менло-Парка, где Джон Васконселлос восстанавливался после коронарного шунтирования, где Даг Энгельбарт разработал потрясающую концепцию персонального компьютера и где располагалась штаб-квартира организации Whole Earth Стюарта Бранда. Затем поезд проехал через Пало-Альто – родину Стэнфордского университета и научно-исследовательского центра Xerox, а затем через Маунтин-Вью, где Энгельбарт устроился на свою первую работу в Кремниевой долине и где ныне располагается Googleland. Район выглядел удручающе однообразно: кварталы из одинаковых бунгало – терракотовых, коричневых, грязно-белых – с огромными внедорожниками перед ними. Во дворах возвышались пальмы, придававшие этому ландшафту на удивление заброшенный вид. В воздухе царила атмосфера воскресного вечера; мусорные контейнеры, будды из бетона, мужчины с выступающими венами в шортах на дорогих велосипедах. Наконец, поезд остановился в Саннивейл, где можно сделать пересадку до городка Купертино, в котором расположена штаб-квартира Apple. Я взял такси, которое повезло меня вверх по извилистой дороге к особняку «Радуга» – огромному дому кремового цвета с терракотовой крышей, где обитала «специализированная община» молодых и талантливых работников хайтек-отрасли.
Мои поиски «я» вновь привели меня на край западного мира. Теперь, очутившись в настоящем, я получил возможность познакомиться с теми «я», которые, если отмеченные мною идеи верны, должны состоять из жизней их предков. Их обладатели, рожденные и воспитанные в 1980-е и 1990-е годы, были самыми чистокровными неолибералами, такими, каких многие культурные лидеры прошлого от Аристотеля до Айн Рэнд с ее «Коллективом» и Стюарта Бранда сочли бы хорошими. Я хотел понять, удастся ли мне поймать тех духов, которыми одержимы мужчины и женщины, творящие наше будущее, и выяснить, в какой мере они интериоризировали экономику своего времени, вылепив из нее ощущение самих себя, а также того, кем они хотят быть и как должен быть устроен мир.
Поскольку бум высоких технологий привлек в эту часть мира столько светлых голов, совместное проживание стало чрезвычайно популярным. В Сан-Франциско аренда жилья была теперь самой дорогой в Америке: двухкомнатная квартира обходилась в среднем на 23 цента дороже, чем в Нью-Йорке. Эти общежития начали называть «хостелами для хакеров», а местным газетам не терпелось поскорее разнюхать о каком-нибудь скандале или эксцентричной выходке, которые так и сочились из них, словно вайфай. Так, газета San Francisco Examiner писала, что один из таких «коммунальных домов» – Negev – просил 1250 долларов в месяц за койко-место на двухъярусной кровати в рассчитанном на 22 человека помещении, где ютилось 60 человек, где бегали мыши и ощущался «постоянный запах газа от неисправного бойлера». Другой подобный хостел – Chez JJ в районе Кастро – был закрыт из-за многократных жалоб соседа, 46-летнего госслужащего, который якобы испытывал такие тяжкие мучения, что в отместку включал на повторе детскую песенку на полную громкость и уходил из дома на несколько часов. Startup Castle – расположенный в Кремниевой долине особняк в стиле Тюдоров – стал предметом насмешек, когда кто-то рассказал о тамошних требованиях к постояльцам, которым надлежало заниматься физкультурой минимум пятнадцать часов в неделю, иметь диплом с отличием и любить собак. Одним из камней преткновения, которые не позволили бы вам там поселиться, были регулярные подарки от родителей и «неоднократное получение какого-либо рецепта от психиатра».