Уилл Сторр – Селфи. Почему мы зациклены на себе и как это на нас влияет (страница 41)

Что особенно важно, как с удовольствием отмечал Васко, доктрина самооценки закреплялась законодательно. Профессор социологии Джеймс Нолан-младший пишет: «Если рассматривать законодательство штатов, то слова Васконселлоса о широком признании важности самооценки и ее институционализации близки к истине во всех пятидесяти штатах страны. К середине 1994 года примерно тридцать штатов приняли всего свыше 170 нормативных актов, так или иначе призванных повышать или защищать самооценку американцев. Большинство из них (примерно 75 %) касаются сферы образования». Британские школы тоже этим заразились. Педагог-психолог Лора Уоррен, преподававшая в 1990-е годы, хорошо помнит тот период, в том числе школьный указ об использовании сиреневых чернил вместо красных для исправления ошибок. «Политика заключалась в том, чтобы „поощрять все, что они делают“. Это оказалось ужасной идеей. Очень вредной. Конечно, пришла она к нам из Америки».

Приоткрыв крышку над самооценкой и заглянув внутрь, можно легко заметить там древнегреческие представления о человеке как отдельном и важном per se элементе, долг которого – самосовершенствование; христианские идеи о борьбе с собственными пороками; учение «Новой мысли» о волшебной силе внушения. И где-то там же Карл Роджерс с его убежденностью, что внутри всякий человек добр, и Эсален – этот горячий цех движения за развитие человеческого потенциала, где звучали проповеди о том, что люди подобны богам и должны быть открыты и верны себе и принимать ответственность за все, что с ними происходит.

Не случайно, что Васконселлос говорил и об экономике, когда убеждал Дюка. В эту жесткую неолиберальную пору от уюта времен «Великой компрессии» не осталось и следа. Государство больше не собиралось заботиться о вас, отстаивать ваш доход, уважать ваш профсоюз, ловить вас в случае падения. Чтобы ужиться и преуспеть в эту конкурентную эпоху, следовало стать способным, амбициозным, неутомимым и безжалостным. Нужно было верить в себя. Высокая самооценка казалась простым трюком, способным сделать вас сильнее, лучше и успешнее в неолиберальной игре, а кто от такого откажется? Комитет Васконселлоса достиг столь фантастического успеха, потому что люди созрели для его идеи. Она придавала смысл – на некоем глубинном, негласном уровне – той экономической реальности, из которой теперь вырастало их самоощущение. Они не просто желали, чтобы она оказалась верной, они чувствовали, что она верна.

Но, увы, это было не так.

Бум самооценки 1990-х подпитывался целевой группой Васко, доверие к которой опиралось на единственный простой факт: в 1988 году уважаемые профессора Калифорнийского университета проанализировали данные и подтвердили его теорию. Проблема, однако, в том, что они этого не сделали. Ученые вовсе не обнаружили, что самоуверенность – панацея от всех бед общества. Я нашел одного отщепенца из группы Васко, и он назвал «наглым враньем» то, что происходило после встречи с профессором Нилом Смелзером в сентябре 1988 года.

Самооценка – это тот аспект рассматриваемой нами истории, который затрагивает меня лично. В книге профессора Джона Хьюитта я прочел, что люди вроде меня, ищущие способы повысить свою самооценку, являются просто персонажами, слепо разыгрывающими сюжеты из нашей культуры, действующими лицами классической, но глупой и нереалистичной пьесы о героях. «Этот миф о самооценке – зеркало нашей культуры, позволяющее под другим углом взглянуть на то, как мы мыслим и действуем. Это не легенда об античных героях и военных триумфах, а современная сказка, в которой мужчины и женщины преодолевают преимущественно психологические препятствия к успеху и счастью. Его персонажи – не воины, а те, кто старается позитивно мыслить и подбадривает себя усилием воли; его жрецы и проповедники – психологи и психотерапевты», – пишет он.

Беседуя с Джоном, я сказал, что мысль о решении проблем за счет простого повышения самооценки кажется в чем-то очень характерной для Америки.

«Это так, – ответил он. – Это часть нашей культурной мифологии. Американская исключительность. В нашей культуре утверждается, что мы создаем нового человека и мы свободны».

«То есть свободны делать все что угодно?»

«Вот именно».

«Но это ложная идея?»

«О да! – подтвердил он. – Это миф. Социальный конструкт».

С 1988 по 1995 год, когда движение находилось на пике своего влияния, я был подростком. Всю мою юность учителя, психологи и добрые друзья твердили мне, что все мои проблемы из-за низкой самооценки и для их решения ее просто нужно повысить. Я прислушивался к ним и много лет пытался. Ничего не помогало. Лишь начав это исследование, я понял, что напрасно тратил время. Тот «золотой град на холме», что я воображал, – место, достигнув которого, я волшебным образом превращусь в идеальную версию самого себя, – оказался миражом. Я не мог в это поверить. Мое сражение с низкой самооценкой и было мной. Этот опыт заставил меня всем своим нутром ощутить, насколько наше чувство собственного «я» является конструктом и как много в этом конструкте жизней других людей, которых я даже не знал, которые давно умерли и которые ошибались.

Так что же мне теперь было делать? Я столько времени провел в кабинетах психоаналитиков, решительно обвиняя в своих бедах трудное детство в чопорной семье, пронизанное католической ненавистью к себе. Я с уверенностью говорил, что именно в этом причина того, как я к себе отношусь, и источник моего «невротического перфекционизма». А потом я признал, что моя ворчливая, антисоциальная, невротичная сторона не может определять мое «я», ведь оно – «иллюзия». Та легкость, с которой оно будто бы испарилось в мой последний день в Эсалене, казалось, подтверждала это, пусть даже в конце я чуть оступился. Вся эта неудовлетворенность, как меня убедили, объяснялась поправимым сбоем в системе.

Теперь же мне не только отказали в исправлении, но и подвели меня к кошмарном выводу, которого страшатся все клиенты психоаналитиков: вдруг ненависть к себе есть вполне рациональная реакция? Что, если я вводил себя в заблуждение, списывая этот неприятный аспект своего характера на иллюзию? Быть может, я плохо относился к себе потому, что я и должен был плохо относиться к себе. Возможно ли, что тот гад, с радостью вылезший из меня в Эсалене, и являлся мной настоящим?

Решив узнать, каким образом Васко и его команде удалось столь эффектно обвести вокруг пальца Америку, а затем и весь мир, я отправился в Дель-Мар, Калифорния, чтобы встретиться с тем самым белым мужчиной в тюрбане, который предсказывал, что из-за влияния группы солнце начнет вставать на западе. Дэвид Шаннахофф-Хальса практиковал кундалини-йогу и считал, что медитация является «древней технологией сознания». Он посвятил жизнь тому, чтобы при помощи нейронаук выяснить, способны ли дыхательные упражнения по системе йогов принести огромную пользу для здоровья, и возмутился, когда целевая группа не включила результаты его исследований в свой отчет. Но кое-что другое напрягало Дэвида больше. Он так разочаровался в итоговом отчете группы, что отказался подписать его. Когда отчет опубликовали, напротив его имени на первых страницах было пустое место.

Солнечным мартовским утром я постучался в дверь его бунгало. Он пригласил меня войти, а я отметил про себя, что он выглядит почти в точности как на фотографиях участников группы: худое лицо, проницательный взгляд, синий тюрбан. На заднем дворе доживал свой век старый гоночный велосипед без заднего колеса, видимо, используемый как велотренажер; на книжных полках стояли бестселлеры Нормана Дойджа и DSM-IV [63]; на стенах висели бесконечные фотографии собак, которых он держал на протяжении всей своей жизни, – исключительно золотистые ретриверы, в том числе два по кличке Бабба [64]. «Перестань! – прикрикнул он на Баббу последней версии, скакавшего вокруг меня в раболепном возбуждении. – Прояви немного самоуважения!» Он предложил мне сырную тарелку и занялся псом. «Придется тебя привязать, потому что ты не очень хорошо себя ведешь, – сказал он ему с нежностью, прежде чем присоединиться ко мне за столом в гостиной. – Он слишком общителен и очень избалован и любим. Представляете, он не ест собачью еду. И никогда ее не ел».

«Что же он ест?» – спросил я.

«Человеческую еду, – сказал Дэвид. – Лежать, Бабба! В месяц он съедает ее на пятьсот долларов».

Пес часто дышал, глядя на меня с тоской и надеждой. «Тебе повезло, Бабба», – сказал я ему.

«Да, ему повезло, – согласился Дэвид. – Но и мне повезло, что он у меня есть. Пожалуйста, спрашивайте о чем хотите. Обещаю отвечать откровенно. Место!»

Рядом с Дэвидом на столе лежала толстая книга в блестящей красной обложке под названием «Социальное значение самооценки». Она представляла собой результат совместного труда профессоров Калифорнийского университета. Предисловие к ней написали Васко и председатель его целевой группы Эндрю Мекка, а краткое изложение содержания внутри него – доктор Нил Смелзер, координировавший работу ученых. Она была опубликована университетом в июле 1989 года. Дэвид бережно открыл ее. «Посмотрим, молодой человек». Он чуть пролистал книгу, дойдя до пятнадцатой страницы (там как раз находилось написанное Смелзером резюме исследования), и, прищурившись, начал искать нужное место. «Вот здесь». Он принялся читать: «Однако чаще всего результаты свидетельствуют, что связь между самооценкой и ее ожидаемыми последствиями неоднозначна, несущественна или отсутствует».