Уилл Генри – Следовать за флагом (страница 3)
– Сержант Белл!
Это был уже приказ, а не приветствие, и Белл прекратил шаркать ногами.
– Да, сэр?
Сержант, остановившийся в своей непринужденной позе по другую сторону костра от офицера, не сделал попытки ни отдать честь, ни сесть. Лейтенант Гэкстон, нахмурившись, поднял голову. И у него были на то веские причины. От того, что он увидел, напряглась бы шея даже у самого неподходящего джентльмена из Конгресса.
Первый сержант Эммет Белл был ростом в шесть футов два дюйма и без помощи толстых драгунских ботинок. Его руки, тяжелые, как шпунты фургона, и вдвое короче, свисали почти до согнутых колен. Цвет его лица, что редко встречается у людей с волосами песочного цвета, был таким же темным от загара, как у сиу из прерий. Явная неопрятность его грязной синей формы вкупе с пыльно-рыжей щетиной короткой бороды и не таким уж слабым запахом сивушного масла, пропитывавшим всю его фигуру, довершали картину настоящего пограничного кавалериста – пьяного, грязного и непочтительного.
Гэкстон отвел взгляд от ожидавшего его сержанта и тяжело закашлялся. От глухоты этого звука челюсть Белла дернулась. Прежде чем он смог заговорить, Гэкстон жестом пригласил его сесть и с трудом откашлялся.
– Присядь, Эмм. Я должен тебе кое-что сказать. Давно хотел это сделать. И не говори ничего об этом проклятом кашле. Я знаю, что лучше не становится, но Рэндалл говорит, что беспокоиться не о чем.
– Что ж, это делает либо вас, либо Рэндалла бессовестными лжецами, – проворчал Белл, опускаясь на корточки. – У тебя больные легкие, Уилс.
– К чёрту, Эмм, Рэндалл сказал, что со мной все будет в порядке.
– Рэндалл сказал? Наплюй! Знаю я этот кашель. От того, как ты лаял последние шесть недель, охрипла бы и енотовидная собака.
– Забавно, Эмм, – последовал ответ только после того, как они долго смотрели друг на друга, – но я никогда не мог обогнать тебя. Ты всегда мог дать мне фору, а потом ждать, чтобы помочь пересечь финишную черту. Думаю, единственный раз, когда я победил тебя, так это с Калла…
– Забудь об этом! – Белл пропустил эти короткие слова мимо ушей. – Давай не будем ворошить мокрое сено. Что тебе сказал Рэндалл?
– Шесть месяцев.
Белл, занятый набиванием трубки, был не настолько занят, чтобы не бросить осторожный взгляд по ту сторону костра. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что хирург Рэндалл достаточно долго защищал свой прогноз. Бледность лица, яркий румянец на скулах, змеиный блеск глаз – всё это было на месте. Белл слишком часто видел это у индейцев нез-персе и кер-д'аленов. Один человек несколько недель лаял, как больная собака, а потом в один прекрасный день, когда тыльная сторона его ладони оторвалась от рта, на ней было яркое пятно.
– Послушай, Уилс. Ты забавляешься, говоря о стрелковом салюте и тягловой лошади, когда в твоём седле которой нет никого, кроме черной попоны.
– Только не я, солдат! – Гэкстон выдавил из себя смешок, что вызвало новый приступ кашля. Когда приступ прошел, он слабо улыбнулся. – Я приберегаю себя для выпускного вечера в Пойнте.
– Без легких у тебя ничего не получится, – проигнорировал Белл его напускную браваду. – Не строй из себя героя, Уилс. Рэндалл может устроить тебе переезд на юг. Тусон был бы подходящим местом…
– Может быть, после Колвилла, Эмм. Но я должен всё там закончить.
Белл не заметил напряженности, с которой его прервали, и раздраженно огрызнулся в ответ.
– Да черт с ним, с Колвиллом. Что такого важного в этом Колвилле? Там нет ничего такого, чего кто-то другой не смог бы сделать за тебя.
– Вот тут ты не прав, Эмм. – Напряжение в голосе больного наконец-то прорвалось сквозь пелену, которой окутала Белла порция бурбона. – Вот об этом я и хотел с тобой поговорить. Калла там.
– О, Боже, только не Калла.
Эти слова вырвались у здоровяка так, словно их вырезали из него тупым ножом.
– Да. Да простит меня Бог, Эмм…
– Бог может, Уилс. – В голосе Белла слышна была глухая злоба. – Я никогда.
С этими словами Белл вскочил на ноги, и его тень, похожая на пугало, нависла над невысоким мужчиной. Он постоял так мгновение, и странный, блекло-серый цвет его глаз потемнел. Сосновая веточка шевельнулась в камине, послав вверх сноп искр. Их недолгий полёт бросил красноватый отблеск на поднятое лицо – он задержался там достаточно долго, чтобы стало видно, как смягчился широкий рот и прояснились непроницаемые глаза.
– Спокойной ночи, Уилси.
Слова сопровождались движением руки, которая замерла на плече с серебряной полосой. Когда лейтенант поднял глаза в ответ на это прикосновение, он был один в бледнеющем круге света от костра.
– Эмм, подожди! Я не говорил тебе, почему Калла вышла. Эмм, ты, чертов болван, я…
Жалобный крик молодого офицера был прерван хриплым кашлем, а когда спазм прошел, в ответ на него не раздалось больше ни звука. Белл ушел.
Бледнолицый мужчина у костра бессильно откинулся назад. Вскоре он снова закашлялся, вытирая рот тыльной стороной ладони, прежде чем пошевелить седеющий пепел костра. Неровные отблески потревоженных углей осветили тыльную сторону протянутой ладони, на мгновение высветив на ней ярко-красное пятно.
Перед палаткой, которую он делил с тремя оставшимися первыми сержантами, Белл обнаружил все еще горевший небольшой костер. Присев на корточки рядом с пламенем, он просидел минут десять, глядя на черные безлунные воды реки.
Отблески пламени, казалось, играли, пытаясь придать мягкость и сентиментальность неподвижным чертам сурового, словно изваянного из камня лица. И все же, возможно, это была не только иллюзия. И не обман. ведь, в конце концов, какой человек сможет обратить свой разум к мыслям о доме без того, чтобы усталые верстовые столбы памяти не оставили следа на его лице?
Белл достал из-за пазухи клеенчатый пакет, медленно развернул его и вынул грязный конверт. Столь же аккуратно он вынул единственную страницу этого письма и развернул её на песке, освещенном костром. Он прочитал письмо, шевеля губами, как человек, который не видит его, но знает наизусть.
Снова сложив письмо, сержант вложил его обратно в конверт. Мгновение он изучал сторону, на которой был написан адрес, и его губы скользили по заветной надписи.
Теперь он перевернул его обратной стороной, обнаружив грязное тиснение фирменного бланка:
ВОЕННАЯ АКАДЕМИЯ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ АМЕРИКИ
ВЕСТ-ПОЙНТ
На этот раз губы Белла шевельнулись лишь после того, как он оторвал взгляд от конверта, и то лишь тогда, когда он едко сплюнул в дымящийся костёр.
– За выпуск пятьдесят четвертого, – мрачно объявил он, опрокидывая фляжку. – И за старшего сержанта Эмметта Д. Белла.
Утро 13-го выдалось жарким и совершенно ясным. Соответственно, все люди из колонны впервые за неделю приняли настоящую ванну. То, что её принимали, обливаясь потом и в полной походной форме, ничуть не снижало её эффективности. К полудню каждый человек в отряде потерял с потом не меньше кварты, а Белл, по крайней мере, выпил одну.
Несмотря на безжалостное солнце, полуденный привал застал людей в отличном расположении духа. Драматическое заявление Стедлоу о том, что путь отряда меняется, и его загадочная ссылка на их настоящую задачу просочилась через восторженных офицеров его штаба и дошла до самого неопытного человека в отряде. Белл, нахмурившись от атмосферы пикника, царившей во время всего этого мероприятия, вспомнил мрачное предупреждение Тимоти о том, что лучше бы оставаться на военной дороге в Колвилл, и горько выругался. Идиоты. Бедные, слепые, тупые, белые дураки. Беззаботно идущие вперед по земле краснокожих, где договор запрещает белым появляться, как будто Камиакин и его разъяренные дружки – всего лишь жалкие подхалимы из резервации!
Несмотря на дурные предчувствия сержанта, послеполуденный марш начался так же бодро, как и утренний. Но день клонился к вечеру, и до переправы Нез-Персе у Красного Волка оставалось еще десять миль, когда оказалось, что солдаты, задницы которых были стерты в кровь, начинают отставать. Стедлоу, не особенно торопясь и проявляя свой профессиональный нюх на подобные невидимые симптомы, объявил привал в четыре пополудни, то есть примерно за пять минут до того, как первый сержант Белл почувствовал бы необходимость объявить привал вместо него. Оставшиеся долгие часы дневного света были потрачены на то, чтобы присматривать за взмыленными лошадьми, почистить нашивки, и без того безупречные, и вычистить драгоценные гаубицы полковника.
Через час после наступления сумерек Белл, почувствовав себя лучше после ужина, состоявшего из трех трубок крепкого табака и половины фляжки бурбона, лежал, привалившись спиной к гостеприимной стене палатки. За неимением лучшего времяпрепровождения он, как обычно, молчал, присоединившись к обычной беседе у костра со своими товарищами-сержантами – бесконечному и полному клятв пересказу славных событий прошлых кампаний, некоторые из которых были военными, а большая часть – любовными.
Вскоре ораторы в шевронах закончили свои выступления – им не хватало новых сюжетов, чтобы разнообразить свои старые надоевшие придуманные байки, и они, по обоюдному согласию, сменили последовавшую за этим тишину на журчание текущей реки и ржавый стрекот расстроенного сверчка под соседней стеной их палатки.