Уилки Коллинз – Женщина в белом (страница 94)

Воспоминания леди Глайд о событиях, последовавших после ее отъезда из Блэкуотер-Парка, начинались с момента ее прибытия в Лондон, на вокзал Юго-Западной железной дороги. Она также не вела в тот момент никаких записей и не могла достоверно назвать число, когда уехала из имения. Таким образом, всякая надежда уточнить эту важную дату с помощью свидетельств леди Глайд или миссис Майклсон должна была быть полностью отринута.

Едва поезд остановился у платформы, как леди Глайд увидела ожидавшего ее графа Фоско. Граф оказался у двери вагона еще до того, как ее открыли. На этом поезде приехало необычно много пассажиров, из-за чего возникла большая суматоха с получением багажа. Какой-то человек, которого граф Фоско привел с собой, отыскал поклажу леди Глайд. На принадлежавших ей чемоданах значилась ее фамилия. Затем леди Глайд села вместе с графом в карету, на которую в тот момент не обратила особого внимания.

Первый вопрос, заданный леди Глайд, как только карета тронулась с места, относился к мисс Холкомб. Граф сообщил ей, что мисс Холкомб еще не уехала в Камберленд, поскольку по здравом размышлении рассудила, что ей не стоит пускаться в столь продолжительное путешествие, не дав себе прежде несколько дней отдыха.

Тогда леди Глайд поинтересовалась, не в доме ли графа в таком случае остановилась ее сестра. Воспоминания об ответе графа были крайне сбивчивы, единственно, что отчетливо запечатлелось в памяти леди Глайд в этой связи, – это что граф объявил, будто бы везет ее к мисс Холкомб. В то время леди Глайд очень плохо знала Лондон и не могла сказать, по каким улицам они ехали. Но они ни на минуту не выезжали за город и не проезжали ни парков, ни деревьев. Карета остановилась в небольшом переулке, позади какого-то сквера, в котором находились разные лавки, конторы и множество народу. Из этих воспоминаний, за точность которых леди Глайд могла поручиться, становится совершенно ясно, что граф не возил ее в свою резиденцию в предместье Сент-Джонс-Вуда.

Они вошли в дом и поднялись в заднюю комнату то ли на втором, то ли на третьем этаже. Туда же принесли и багаж леди Глайд. Дверь прибывшим открыла служанка, а в холле их встретил мужчина с черной бородой, по виду иностранец, и чрезвычайно галантно указал им путь наверх. В ответ на расспросы леди Глайд граф поспешил заверить ее, что мисс Холкомб находится в этом же доме и что ее немедленно известят о прибытии сестры. Почти сразу он и иностранец вышли из комнаты и предоставили леди Глайд себе самой. Комната была обставлена очень бедно и выходила окнами на задний двор.

В доме царила удивительная тишина – леди Глайд не слышала шагов ни вверх, ни вниз по лестнице, – только из комнаты, расположенной этажом ниже, до нее доносились приглушенные мужские голоса. Но одна она оставалась недолго. Граф вскоре вернулся сказать ей, что мисс Холкомб в настоящий момент почивает и лучше дать ей немного отдохнуть. Вместе с ним в комнату пришел еще какой-то человек, англичанин, которого граф, испросив у леди Глайд дозволения, представил как своего друга.

После такого странного представления – во время него, леди Глайд помнила это совершенно отчетливо, не было названо ни одного имени – граф оставил ее наедине с этим человеком. Тот был чрезвычайно вежлив, и все же он удивил и смутил девушку своими странными расспросами о ней самой и тем, как пристально он всматривался ей в лицо, пока задавал их. Пробыв с ней совсем недолго, мужчина ушел, а минуты через две к леди Глайд вошел другой незнакомец, тоже англичанин. Он тоже отрекомендовался другом графа Фоско и, уже в свою очередь, стал ее разглядывать и задавать ей странные вопросы – ни разу, насколько она могла припомнить, не обратившись к ней по имени, – а затем, так же как и первый, ушел спустя несколько минут. К этому времени она была так напугана происходящим и так тревожилась за свою сестру, что решила сойти вниз и попросить помощи и защиты у той единственной женщины, которую видела в доме, – к служанке, отворившей им входную дверь.

Но едва она встала со стула, как в комнату вернулся граф.

Она тотчас взволнованно спросила, долго ли еще будет откладываться ее встреча с сестрой. Сначала он уклонялся от прямого ответа, но затем, уступив ее натиску, граф с видимой неохотой признался, что мисс Холкомб далеко не так хорошо себя чувствует, как он уверял леди Глайд до сих пор. Тон и манеры графа, произносившего эти слова, так взволновали ее или, вернее, так безмерно усилили тревогу, которая не покидала ее в присутствии двух незнакомцев, что неожиданно девушке сделалось дурно и она была вынуждена попросить воды. Граф выглянул за дверь и приказал принести стакан воды и флакон с нюхательной солью. Их принес человек с бородой, иностранец, препроводивший их ранее наверх. Вода, которую попробовала выпить леди Глайд, имела такой странный вкус, что ей стало только хуже, тогда она выхватила флакон с солью из рук графа Фоско и понюхала. У нее закружилась голова. Граф поднял с пола флакон, выпавший из ее рук, и последнее, что она помнила, что граф снова поднес флакон к ее лицу.

С этого момента воспоминания леди Глайд становятся путаными и отрывочными, так что их очень трудно сопоставить с тем, что, по всей вероятности, происходило в действительности.

Самой ей казалось, что она пришла в себя вечером того же дня, что затем она покинула этот дом и отправилась, как и намеревалась раньше, еще будучи в Блэкуотер-Парке, к миссис Вэзи, что напилась там чая и провела ночь под крышей у миссис Вэзи. Она не могла объяснить, как, когда и с кем уехала из того дома, в который ее привез граф Фоско, но настойчиво твердила, что ночевала у миссис Вэзи и, что еще более удивительно, что помогала ей раздеться и лечь в постель миссис Рюбель! Она не помнила, о чем они разговаривали с миссис Вэзи, и кого еще она видела помимо этой дамы, и почему миссис Рюбель оказалась там, чтобы помочь ей перед сном.

Воспоминания ее о том, что происходило на следующее утро, представляются еще более неправдоподобными и ненадежными.

Ей смутно грезилось, что она куда-то ехала (в каком часу это было, она сообщить не могла) с графом Фоско и опять-таки с миссис Рюбель в качестве его помощницы, но, когда и почему она рассталась с миссис Вэзи, леди Глайд сказать не могла, как не могла сказать и того, в каком направлении ехала их карета, где они остановились и были ли все это время вместе с ней граф и миссис Рюбель. Далее в ее печальной истории обнаружился полнейший пробел. Она не имела никакого представления о том, сколько прошло дней, прежде чем она очнулась в совершенно чужом для нее месте, окруженная совершенно незнакомыми ей женщинами.

Это был сумасшедший дом. Здесь она впервые услышала, как ее называли Анной Кэтерик, и здесь же – что было одним из наиболее существенных обстоятельств в истории этого заговора – она собственными глазами увидела на себе одежду Анны Кэтерик. В первый же вечер пребывания леди Глайд в лечебнице сиделка показала ей метки на всех ее вещах, по мере того как ее подопечная снимала их, и сказала без какой-либо досады в голосе, скорее даже добродушно: «Взгляните на ваше собственное имя на этой одежде и перестаньте твердить, что вы леди Глайд. Она умерла и похоронена, а вы живы и здоровы. Посмотрите на вашу одежду! Вот ваша метка чернилами, вы найдете такие же на всех своих старых вещах, которые мы сохранили у себя, – и на каждой „Анна Кэтерик“ написано так четко, словно отпечатано!» И действительно, когда по приезде их в Лиммеридж мисс Холкомб рассматривала белье своей сестры, она видела эти метки.

Вот все, чего смогла добиться леди Глайд от своей сестры, осторожно расспрашивая ее о происшедшем по пути в Камберленд, – большинство из этих воспоминаний представляются довольно смутными, а некоторые и вовсе противоречивыми. Мисс Холкомб остерегалась задавать сестре вопросы относительно событий в лечебнице, поскольку понимала, что рассудок ее, по всей вероятности, не выдержал бы этого испытания. По добровольному признанию директора лечебницы было известно, что она прибыла туда 27 июля. С этого времени вплоть до 15 октября (дня ее освобождения) она находилась под постоянным надзором, ей систематически внушали, что она Анна Кэтерик, и категорически отказывали ей в наличии у нее здравого смысла. Любой человек с менее впечатлительной нервной системой, к тому же не столь хрупко организованный физически, непременно подвергся бы страданиям под воздействием столь сурового испытания. Никто не смог бы пройти через все это и не измениться.

Приехав в Лиммеридж поздно вечером шестнадцатого числа, мисс Холкомб мудро решила не предпринимать попыток по восстановлению личности леди Глайд до следующего дня.

Наутро она первым делом отправилась в комнату мистера Фэрли и, предварительно предприняв все возможные предосторожности, дабы подготовить его, очень подробно рассказала ему обо всем случившемся. Едва прошли его первое потрясение и испуг, как он гневно заявил, что мисс Холкомб позволила Анне Кэтерик одурачить себя. Он сослался на письмо графа Фоско и на ее собственные слова относительно поразительного сходства между Анной Кэтерик и его покойной племянницей и наотрез отказался принять у себя, хотя бы на одну минуту, сумасшедшую, чье появление в его доме уже само по себе было чрезвычайно оскорбительным и возмутительным.