Уилки Коллинз – Женщина в белом (страница 96)

Всю домашнюю работу, которую, если бы мы только осмелились довериться кому-нибудь, делала бы служанка, с самого первого дня как нечто само собой разумеющееся взяла на себя Мэриан Холкомб. «Все, что могут делать руки женщины, – сказала она, – рано или поздно научатся делать и мои руки». Она посмотрела на свои ладони – они дрожали. Когда Мэриан завернула рукава простенького платья, которое носила теперь, не желая выдать себя, вид ее изможденных рук поведал печальную историю своей хозяйки, в то время как в глазах ее по-прежнему ярко светился несгибаемый дух этой женщины. Две крупных слезы медленно покатились по ее щекам, когда она посмотрела на меня. Но она энергичным, так похожим на нее движением ладони смахнула их и улыбнулась мне. Увы, эта улыбка была лишь слабым отражением ее прежней жизнерадостности.

– Не сомневайтесь в моем мужестве, Уолтер, – сказала она. – Это плачет мое малодушие, а не я. Его победят заботы по дому, если не смогу я сама.

Мэриан сдержала слово: победа была одержана уже к вечеру того же дня, когда мы встретились и она присела отдохнуть. Ее большие черные глаза взглянули на меня с прежней ясностью и решительностью.

– Я еще не окончательно сломлена, – сказала она, – верьте мне, я смогу справиться со своей частью работы. – И, не дав мне ответить, прибавила шепотом: – И со своей частью риска и опасностей. Вспомните об этом, когда придет время!

И я вспомнил, когда время пришло.

К концу октября уклад нашей жизни принял свой завершенный вид. Все трое мы жили в своем тайном убежище в таком уединении, как если бы дом, в котором мы поселились, был построен на безлюдном острове, а огромный лабиринт улиц и бесчисленное количество окружавших нас людей представляли собой не что иное, как воды бескрайнего океана. У меня оставалось теперь немного свободного времени, чтобы поразмыслить над планом моих будущих действий и над тем, как бы мне понадежнее вооружиться в предстоящей борьбе с сэром Персивалем и графом.

Я отказался от всякой надежды доказать истинность личности Лоры, опираясь лишь на наши с Мэриан свидетельства. Если бы мы любили ее не так горячо, если бы инстинкт, укорененный в нас этой любовью, оказался бы не таким проницательным и глубоким, как все доводы рассудка и результаты наблюдений, даже мы, пожалуй, засомневались бы, увидев ее теперь.

Перемена, которую претерпела ее внешность из-за страданий и ужасов прошлого, пугающе, почти безнадежно усилило ее сходство с Анной Кэтерик. Когда я рассказывал о своем пребывании в Лиммеридже, я упоминал (это свидетельствовало из моих наблюдений за обеими) о том, как не похожи были девушки в каких-то неуловимых мелочах, несмотря на их общее сходство. Если бы во времена, предшествовавшие замужеству Лоры, кто-нибудь увидел девушек вместе, он ни за что не смог бы спутать их друг с другом, как часто путают близнецов. Теперь я не мог бы повторить тех своих слов. Страдания и лишения, за саму мысль о которых я бранил себя, когда эта мысль, пусть даже мимолетно, соединялась в моей голове с будущим Лоры Фэрли, наложили свою неизгладимую печать на свежесть и красоту ее лица. Роковое сходство, которое я когда-то с ужасом заметил между девушками, теперь обрело свою плоть и кровь. Посторонние люди, знакомые и даже друзья, которые не могут смотреть на нее через призму нашей беспредельной любви, как смотрим на нее мы, вправе были сомневаться в том, что она – Лора Фэрли, которую они когда-то знали.

Единственное, что могло бы нам помочь, как мне думалось вначале, – это возможность пробудить в Лоре воспоминания о людях и событиях, с которыми самозванка не была знакома и о которых не могла ничего знать, однако в дальнейшем мы с Мэриан были вынуждены с грустью признать всю безнадежность нашей затеи. Все меры предосторожности, которые мы предпринимали в общении с Лорой, все средства и ухищрения, к которым мы прибегали, дабы привести в равновесие и укрепить ее расстроенное сознание, грозили нам опасностью, что ее мысли вновь обратятся к воспоминаниям об ужасном и тягостном прошлом. Мы осмеливались напоминать ей только о повседневных домашних событиях нашего счастливого прошлого в Лиммеридже, когда я впервые приехал туда учить ее рисованию. День, когда я пробудил в Лоре эти воспоминания, показав ей рисунок беседки, который она подарила мне в миг разлуки и с которым я никогда не расставался с тех пор, стал днем рождения нашей первой надежды. Мало-помалу она с видимой нежностью вспоминала о наших прежних прогулках и поездках, и теперь ее печальные, молящие, усталые глаза стали смотреть на меня и Мэриан с новым интересом, с новой осмысленностью, которыми мы с этой минуты так дорожили и всячески старалась поддерживать в ней. Я купил ей коробку красок и альбом, похожий на тот, который был у нее в руках, когда я впервые ее увидел. Снова – о господи, снова! – в свободные от работы часы, при тусклом лондонском освещении, в нашей бедной лондонской комнатке я сидел подле нее, выправляя неровные линии и помогая обрести ее дрожащей руке необходимую твердость. День за днем я старался всячески поощрять в ней интерес к рисованию, пока оно наконец не заполнило собой пустоту ее существования, пока она не начала думать о нем, говорить о нем и терпеливо практиковаться в рисунке; все чаще на лице ее теперь мелькало выражение прежней невинной радости от моих похвал и все возрастающее наслаждение от собственных успехов, хотя еще недавно казалось, что эта радость и это наслаждение безраздельно принадлежали ее прошлой, ныне безвозвратно утраченной счастливой жизни.

Мы помогали ей выздороветь с помощью самых простых средств. В хорошую погоду мы водили ее на прогулки в тихий старый сквер неподалеку от дома, где не было ничего, что могло бы встревожить или напугать ее; мы взяли несколько фунтов из наших накоплений в банке, чтобы покупать ей вино и столь необходимое ей хорошее питание; мы развлекали ее по вечерам детскими играми в карты и книгами с картинками, которые я брал у гравера, снабжавшего меня работой, – всем этим, равно как и прочими, менее существенными знаками внимания, мы пытались успокоить ее, укрепить ее душевные силы, возлагая главные наши надежды на всеисцеляющую силу времени, наших о ней забот и нашей преданной любви. Однако даже ради ее собственных интересов мы не осмелились безжалостно вырвать ее из уединения и спокойствия, поставить ее лицом к лицу с чужими или даже со знакомыми людьми, которые мало чем отличались от чужих, пробудить в ней горестные воспоминания о ее прошлой жизни, которых мы так тщательно избегали. Каких бы жертв это ни стоило, каким бы долгим, тягостным, разрывающим сердце на куски ни было ожидание, причиненное ей зло должно было быть исправлено и отомщено без ее ведома и участия.

Решение было принято, и теперь следовало продумать, как его осуществить и с чего начать.

Посоветовавшись с Мэриан, я решил собрать все факты, какие удастся раздобыть, и затем в первую очередь обратиться к мистеру Кирлу (мы знали, что вполне можем на него положиться) за советом, чтобы уточнить у него, есть ли в этом деле шанс добиться справедливого решения суда или нет. Ради будущего Лоры мне не стоило полагаться исключительно на собственные силы, пока оставалась хоть малейшая возможность заручиться чьей-то надежной помощью.

Первым источником информации для меня стал дневник Мэриан Холкомб, который она вела в Блэкуотер-Парке. В нем были места, относящиеся ко мне. Она полагала, что мне было бы лучше не видеть их. Поэтому Мэриан сама зачитывала вслух фрагменты своего дневника, а я записывал нужные мне факты. Время для чтения мы могли найти, только засиживаясь допоздна. Этой цели были посвящены три вечера. В течение этих трех вечеров я узнал все, что могла сообщить Мэриан.

Следующим шагом было собрать любые дополнительные сведения, какие я мог получить от других людей, не возбуждая при этом подозрений. Я отправился к миссис Вэзи, дабы удостовериться, что Лора не ошибалась, когда говорила, будто ночевала у нее. Принимая в данном случае во внимание возраст и болезненность миссис Вэзи, а во всех иных случаях пользуясь соображениями предосторожности, я сохранял в тайне настоящее положение вещей и всегда говорил о Лоре как о «покойной леди Глайд».

Ответы миссис Вэзи на мои расспросы в полной мере подтвердили подозрения, закравшиеся во мне прежде. Лора определенно написала, что будет ночевать у своей старой гувернантки, но на самом деле она не останавливалась у нее.

Разум Лоры в этом случае и, как я боялся, во многих других ошибочно выдавал то, что она еще только намеревалась сделать, за нечто, уже имевшее место в действительности. Объяснить причину этого бессознательного противоречия было нетрудно, и, однако же, оно могло привести к серьезным последствиям. Путаница, возникшая в ее показаниях в самом начале, непременно подорвала бы доверие к ним и стала бы для нас роковой.

Когда затем я попросил взглянуть на письмо, которое Лора написала миссис Вэзи из Блэкуотер-Парка, мне дали его без конверта, сначала выброшенного в мусорную корзину, а позднее и вовсе уничтоженного. В самом письме не упоминалось никаких дат, не было указано даже дня недели. Оно содержало только следующие строки: