Уилки Коллинз – Женщина в белом (страница 77)

Какая беспардонность! На юге Англии разразилась страшная супружеская буря, а человек, в каждой складке сюртука которого таится зараза лихорадки, приглашает меня – на севере Англии – испытать все прелести этой непогоды!

Я попытался указать ему на эту несообразность с той же убедительностью, с которой делаю это здесь. Граф с самым хладнокровным видом прижал к ладони один из своих ужасных пальцев, оставляя при этом второй несогнутым, и продолжал – это было подобно тому, как если бы он переехал меня на всем ходу, даже не прибегнув к типичному окрику всех возниц: «Поберегись!» – прежде чем сбить меня с ног.

– Прошу вас снова следить за ходом моей мысли, – говорил граф. – Первая причина вам уже известна. Вторая причина, приведшая меня в этот дом, – сделать то, что болезнь мисс Холкомб помешала осуществить ей самой. Обитатели Блэкуотер-Парка во всех затруднительных ситуациях обращались за помощью к моему неистощимому житейскому опыту. Моего дружеского совета просили и по поводу любопытного содержания вашего письма к мисс Холкомб. Я сразу понял, ибо наши с вами симпатии необычайно схожи, почему вы хотели увидеть ее здесь прежде, чем решитесь пригласить к себе леди Глайд. Вы совершенно правы, сэр, не решаясь принять жену, прежде чем не убедитесь, что муж не воспользуется своей властью и не потребует возвращения супруги. Я согласен с вами. Я также согласен с тем, что такой деликатный предмет, как семейные разногласия, не изложишь в письменной форме. Само мое присутствие здесь (с какими бы неудобствами ни была сопряжена для меня эта поездка) является доказательством моей искренности. Что же до объяснений, то я, Фоско, я, знающий сэра Персиваля лучше, нежели его знает мисс Холкомб, заверяю вас моим честным словом, что он не приблизится к вашему дому и не станет искать возможности снестись с его обитателями, пока здесь будет жить его жена. Дела сэра Персиваля пребывают в затруднительном положении. Предложите ему свободу посредством отсутствия леди Глайд. Обещаю вам, он воспользуется этой свободой и вернется на континент при первой возможности. Полагаю, это ясно как день, не так ли? Да, именно так. Не желаете ли вы спросить меня о чем-то? Спрашивайте, я здесь, чтобы ответить на ваши вопросы. Спрашивайте, мистер Фэрли, сделайте одолжение, расспросите меня обо всем, что вас беспокоит.

Он уже столько наговорил вопреки моему желанию и, к моему ужасу, выглядел способным наговорить еще больше, так что из чистого самосохранения я поспешил отказаться от его любезного предложения.

– Весьма благодарен, – ответил я, – однако же я быстро ослабеваю. В моем болезненном состоянии я должен принимать все на веру. Разрешите сделать это и в данном случае. Мы вполне понимаем друг друга. Да. Премного обязан вам за ваше любезное участие. Если со временем мне станет лучше и когда-нибудь представится случай познакомиться с вами поближе…

Он встал. Я подумал было, что он уходит. Нет. Снова разговоры, снова зараза распространяется, и где – в моей комнате, не забудьте – в моей комнате!

– Еще одну минуту! – сказал он. – Еще одну только минуту, прежде чем я удалюсь! Прошу дозволения на прощание объяснить вам всю срочность этой крайней необходимости. Дело заключается в следующем. Вы не должны ждать выздоровления мисс Холкомб для того, чтобы принять у себя леди Глайд. За мисс Холкомб ухаживают доктор, домоправительница, а также опытнейшая сиделка – за преданность и добросовестность всех троих я ручаюсь собственной жизнью. Это говорю вам я! Я говорю также, что волнение и беспокойство, вызванные болезнью сестры, уже подточили здоровье и душевное равновесие леди Глайд, и посему ее присутствие у одра больной лишено всяческого смысла. Ее отношения с мужем с каждым днем становятся все более неприязненными и напряженными. Оставив ее в Блэкуотер-Парке еще на некоторое время, вы тем самым нисколько не поспособствуете выздоровлению мисс Холкомб и в то же время подвергнетесь риску публичного скандала, которого и вы, и я, и все мы обязаны избежать во имя священных интересов нашей семьи. От всей души советую вам снять со своих плеч серьезную ответственность за промедление, написав леди Глайд, чтобы она тотчас же приезжала сюда. Исполните ваш родственный, ваш почетный, ваш прямой долг, и тогда, как бы ни сложилось будущее, никто не сможет вас упрекнуть в чем бы то ни было. Я говорю это на основании моего богатого опыта – таков вам мой дружеский совет. Вы его принимаете? Да или нет?

Я посмотрел на него – только посмотрел на него, – в каждой черточке моего лица читалось изумление по поводу его удивительной самоуверенности и решимость позвонить Луи, чтобы тот вывел его из комнаты. Совершенно непостижимо, как это возможно, но именно так оно и было: выражение моего лица, по-видимому, не произвело на него ни малейшего впечатления. Он родился без нервов – да, по всей вероятности, он родился без нервов!

– Вы сомневаетесь? – сказал он. – Мистер Фэрли, я понимаю ваше сомнение. Вы хотите возразить – видите, сэр, как глубоко моя симпатия по отношению к вам позволяет мне проникать в ваши мысли! – вы хотите возразить, что леди Глайд не в том состоянии здоровья и расположении духа, чтобы в совершеннейшем одиночестве проделать долгий путь из Хэмпшира в Лиммеридж. Как вам известно, ее личной горничной отказано от места, а больше в Блэкуотер-Парке нет никого из слуг, кто мог бы ее сопроводить из одного конца Англии в другой. Еще одно возражение: будет ли прилично молодой особе остановиться по пути сюда в лондонском отеле, чтобы передохнуть в комфорте. Единым духом я и подтвержу, и опровергну верность ваших возражений! Прошу вас, соблаговолите выслушать меня в самый последний раз, больше я вас не потревожу. По возвращении с сэром Персивалем в Англию я вознамерился поселиться в окрестностях Лондона. Это мое намерение, к счастью, только что приведено в исполнение. Я снял на шесть месяцев небольшой меблированный дом в квартале, именуемом Сент-Джонс-Вуд. Будьте любезны запомнить этот факт и оценить его в совокупности с планом, который я собираюсь предложить. Итак, леди Глайд едет в Лондон (путь недолгий!); там я сам встречу ее на вокзале, сам отвезу ее отдохнуть и переночевать в мой дом, который ко всему еще и дом ее родной тетушки; утром я самолично снова препровожу ее на вокзал, откуда она отправится уже в Лиммеридж, и у двери вагона ее встретит ее собственная горничная (которая в настоящий момент обитает под крышей вашего дома). Вот план, подсказанный беспокойством о комфорте и соблюдении приличий; непосредственно ваше участие в нем – а вашим долгом было бы проявить гостеприимство, симпатии, покровительство и сочувствие к обездоленной леди, которая во всем этом так нуждается, – максимально облегчено с самого начала и до конца. Я дружески приглашаю вас, сэр, прислушаться к моим словам во имя священных интересов нашей семьи! Я самым серьезным образом советую вам написать и отправить со мной письмо с предложением вашего гостеприимства (и сердца) и моего гостеприимства (и сердца) этой оскорбленной и несчастной леди, за чье дело я ратую!

При этом он махнул в мою сторону своей ужасной ручищей и со всей силы стукнул по своей инфицированной груди; он произносил слова так высокопарно, словно выступал не передо мной одним, удобно расположившимся в своей комнате, а не меньше чем в палате общин. Пора предпринять самые решительные меры. Пора звонить Луи и велеть ему ради предосторожности продезинфицировать комнату.

В этом крайне затруднительном положении меня вдруг осенила мысль, гениальная мысль, которая, так сказать, одним махом убивала двух зайцев. Я решил отвязаться от утомившего меня красноречия графа, а заодно и от надоедливых треволнений леди Глайд, согласившись исполнить просьбу этого препротивного иностранца и тотчас же написать письмо. Не было ни малейшей опасности, что приглашение будет принято, ибо Лора ни за что не решится уехать из Блэкуотер-Парка, пока Мэриан лежит там больная. Непонятно, как это восхитительно удобное препятствие ускользнуло от услужливой проницательности графа, – он просто до него не додумался! Ужасная мысль, что он может обнаружить свой промах, если только я дам ему время для размышления, воодушевила меня до такой изумительной степени, что я немедленно принял сидячее положение, схватил – да, буквально схватил – письменные принадлежности, лежащие подле меня, и написал письмо с такой стремительностью, словно весь свой век был конторским писарем: «Дражайшая Лора, пожалуйста, приезжай в Лиммеридж когда захочешь. На ночь остановись в Лондоне, в доме твоей тетки. Очень огорчен известием о болезни дорогой Мэриан. Всегда любящий тебя дядя». Держа эту записку в вытянутой руке, я отдал ее графу, снова откинулся в кресле и сказал:

– Простите, я совершенно изнемог и больше ничем не могу быть полезен. Не угодно ли вам отдохнуть и позавтракать внизу? Кланяйтесь всем. До свидания.

Но он произнес еще одну речь – этот человек был решительно неистощим! Я закрыл глаза, я старался не слушать его. Несмотря на все мои усилия, я был принужден услышать еще довольно много всего. Неистощимый муж моей сестры долго поздравлял себя и меня с результатами нашего свидания, несколько раз упоминал о нашей взаимной симпатии, сетовал на мое плохое самочувствие, предлагал выписать мне рецепт, он настаивал, чтобы я ни в коем случае не забыл его слова о важности освещения, принимал мое учтивое приглашение отдохнуть и позавтракать, советовал мне ожидать леди Глайд через два-три дня, он умолял меня разрешить ему надеяться на нашу скорую встречу и не огорчать ни его, ни себя нашим сегодняшним прощанием – он наговорил мне еще много разных разностей, на которые я, к своей радости, не обратил никакого внимания тогда и которые совершенно не помню теперь. Я слышал, как его сочувственный голос мало-помалу умолкал вдали, но, как бы ни был граф огромен, я так ни разу и не услышал ни одного звука его присутствия в комнате. Он обладал отвратительным свойством – быть совершенно бесшумным. Не знаю, когда именно он открыл и закрыл двери за собой. Я осмелился снова открыть глаза лишь тогда, когда в комнате воцарилась полнейшая тишина, – графа уже не было.