Уилки Коллинз – Женщина в белом (страница 79)

– Нашли вы ее?

На широком лице его сиятельства графа расплылась благодушная улыбка, но в ответ он не произнес ни слова. Сэр Персиваль повернул голову и, заметив, что я подхожу к лестнице, устремил на меня самый грубый и злой взгляд из всех, которые мне доводилось видеть раньше.

– Войдите сюда и расскажите мне все, – сказал он графу. – Когда в доме есть женщины, они вечно снуют по лестнице то вверх, то вниз…

– Мой дорогой Персиваль, – ласково остановил его граф, – у миссис Майклсон есть свои обязанности, и она превосходно исполняет их. Пожалуйста, отдайте ей в этом справедливость так же искренне, как делаю это я! Как наша страдалица, миссис Майклсон?

– Ей не лучше, милорд, к моему сожалению.

– Печально, весьма печально! – заметил граф. – Вы выглядите очень утомленной, миссис Майклсон. Определенно, пора уже, чтобы кто-нибудь помог вам и моей жене ухаживать за больной. Думаю, что смогу оказать в этом содействие. Обстоятельства вынуждают мадам Фоско отправиться в Лондон завтра или послезавтра. Она уедет утром, а вернется ближе к ночи и привезет с собой вам в помощь сиделку, превосходного поведения и очень опытную, которая сейчас ни у кого не служит. Моя жена знает эту женщину как человека вполне надежного. Только, пожалуйста, до ее приезда ничего не говорите о ней доктору, ибо он отнесется неприязненно к любой сиделке, рекомендованной мной. Когда она появится в этом доме, то сможет на деле показать все свои умения, и мистеру Доусону придется признать, что нет никаких причин отказываться от ее услуг сиделки. Согласится с этим и леди Глайд. Прошу вас, засвидетельствуйте леди Глайд мое глубокое почтение и искренние симпатии.

Я стала было благодарить его сиятельство за его доброту и внимание, но сэр Персиваль резко прервал меня, позвав своего благородного друга (с прискорбием должна отметить, что при этом он употребил неприличное выражение) в библиотеку, дабы тот не заставлял его ждать дольше.

Я начала подниматься по лестнице. Мы бедные, заблудшие создания, и, как бы ни были непоколебимы принципы женщины, она не всегда может устоять перед праздным любопытством. Стыдно признаться, но на этот раз праздное любопытство восторжествовало над моими незыблемыми принципами и внушило мне желание узнать, что значил вопрос, который сэр Персиваль задал своему благородному другу, выглянув из библиотеки. Кого граф надеялся найти во время своих утренних ученых прогулок по Блэкуотер-Парку? Определенно – женщину, судя по словам сэра Персиваля. Я ни на секунду не заподозрила его сиятельство графа в каком бы то ни было неприличном поступке или поведении – я слишком хорошо знала его высоконравственный характер. Единственный вопрос, который я задавала сама себе: нашел ли он ее?

Продолжаю. Ночь прошла, снова не принеся никаких положительных перемен в состоянии мисс Холкомб. На следующий день ей стало немного лучше. А еще через день после этого ее сиятельство графиня, никому не объяснив цели своей поездки, во всяком случае в моем присутствии, уехала с утренним поездом в Лондон. Ее благородный супруг, со всей присущей ему внимательностью, проводил ее на станцию.

Теперь я осталась ухаживать за мисс Холкомб совершенно одна, к тому же существовала очень большая вероятность того, что вскоре мне пришлось бы ухаживать еще и за леди Глайд, по-прежнему не желавшей отходить от постели больной.

Единственным важным событием в тот день стала очередная неприятная стычка, происшедшая между доктором и графом.

Вернувшись со станции, его сиятельство поднялся в будуар мисс Холкомб, чтобы справиться о ее здоровье. Я вышла из спальни поговорить с ним, в то время как мистер Доусон и леди Глайд оставались с больной. Граф засыпал меня вопросами относительно лечения и симптомов болезни. Я сообщила ему, что лечение было так называемым физиологическим, а симптомы в промежутках между вспышками лихорадки указывали на растущую слабость и полный упадок сил. Едва я закончила говорить, как из спальни вышел мистер Доусон.

– Доброе утро, сэр, – обратился его сиятельство к доктору, желая задержать последнего, самым изысканным образом, с той аристократической настойчивостью, против которой невозможно было устоять. – Я очень боюсь, что и сегодня вы не обнаружили никаких признаков улучшения, да?

– Напротив. Я определенно нахожу перемену к лучшему в состоянии больной.

– Вы по-прежнему настаиваете на вашем методе лечения лихорадки?

– Я настаиваю на лечении, проверенном на моем собственном профессиональном опыте.

– Позвольте мне задать вам один лишь вопрос касательно данного предмета, вашего пресловутого профессионального опыта, – заметил граф. – Я не осмеливаюсь больше советовать, я осмелюсь только спросить. Сэр, вы живете так далеко от крупнейших центров научной деятельности – от Лондона и Парижа. Доводилось ли вам когда-либо слышать о том, что лихорадку успешно и разумно лечат, подкрепляя ослабевшего пациента бренди, вином, нашатырным спиртом и хиной? Достигала ли ваших ушей эта новая ересь высочайших медицинских светил? Да или нет?

– Если бы этот вопрос задавал мне врач-профессионал, я бы с удовольствием ответил на него, – сказал доктор, открывая дверь, чтобы выйти. – Однако вы не врач, так что простите, но я отказываюсь отвечать вам.

Получив столь незаслуженную и грубую пощечину, граф, как истый христианин, кротко подставил другую щеку и самым любезным образом произнес:

– До свидания, мистер Доусон.

Если бы мой покойный дорогой супруг имел счастье познакомиться с его сиятельством, как высоко он и граф оценили бы друг друга!

Ее сиятельство графиня вернулась с последним поездом и привезла с собой сиделку из Лондона. Представили мне эту особу как миссис Рюбель. Ее внешность и ломаный английский язык выдавали в ней иностранку.

Я всегда воспитывала в себе человеческую снисходительность по отношению к иностранцам. На них не снисходит благословение, и они не наделены преимуществами, счастливыми обладателями которых являемся мы, к тому же большинство из них воспитаны в слепых заблуждениях папизма. Моим неизменным правилом и заповедью, так же как когда-то это было неизменным правилом и заповедью моего возлюбленного супруга (смотри проповедь XXIX в «Собрании проповедей ныне почившего преподобного Самюэля Майклсона, магистра богословия»), было: поступай с другими так, как ты хотел бы, чтобы другие поступали с тобой. В силу этих двух обстоятельств я не стану говорить, что миссис Рюбель показалась мне щуплой, сухой, хитрой женщиной лет пятидесяти или около того, с очень смуглым, как у креолки, цветом лица и внимательными светло-серыми глазами. Также не упомяну я, в силу все тех же причин, что платье ее, впрочем сшитое из гладкого черного шелка, было неподобающе дорогим по материалу, чем это было бы уместно для особы ее возраста и положения, украшено кружевом и прочей отделкой. Мне не хотелось бы, чтобы нечто в этом роде кто-нибудь сказал обо мне, и потому мой долг – не говорить ничего подобного про миссис Рюбель. Я только замечу, что держалась она крайне скованно, не до неприязни, но весьма осторожно и скрытно, – она все больше осматривалась по сторонам и мало говорила, что могло проистекать как из скромности ее характера, так и из-за неопределенности ее положения в Блэкуотер-Парке; и еще, что она отказалась поужинать (что хоть, возможно, и было удивительно, но уж никак не подозрительно), и это несмотря на то, что я сама любезно пригласила ее отужинать в моей комнате.

По предложению графа (как характерно это для его всепрощающей доброты!) было решено, что миссис Рюбель не приступит к исполнению своих обязанностей до тех пор, пока доктор не повидает и не одобрит ее в качестве сиделки. Выяснилось, что против того, чтобы новая сиделка была допущена к мисс Холкомб, очень сильно возражала и леди Глайд. Подобное отсутствие терпимости по отношению к иностранке со стороны образованной и утонченной леди чрезвычайно удивило меня. Я осмелилась заметить ей:

– Миледи, мы все должны помнить, что не следует судить опрометчиво о стоящих ниже нас, особенно когда речь идет о чужеземцах.

Но леди Глайд, казалось, не обратила на мои слова никакого внимания. Она лишь вздохнула и поцеловала руку мисс Холкомб, лежащую поверх одеяла. Едва ли это был благоразумый поступок с ее стороны, ведь больше всего больная нуждалась в покое. Но бедная леди Глайд ничего не смыслила в уходе за больными, совершенно ничего, должна я заметить с прискорбием.

На следующее утро миссис Рюбель велели прийти в будуар мисс Холкомб с тем, чтобы доктор мог дать свое одобрение ее персоны по пути в спальню больной.

Я оставила леди Глайд с мисс Холкомб, дремавшей в это время, а сама присоединилась к миссис Рюбель с добрым намерением не дать ей почувствовать себя одинокой и потерянной из-за своего неопределенного положения. Она же, по-видимому, смотрела на свое положение иначе. Она как будто заранее была уверена, что мистер Доусон одобрит ее, и сидела, преспокойно глядя в окно, очевидно наслаждаясь сельским воздухом. Некоторые сочли бы такое поведение бесстыдной самоуверенностью. Я же снисходительно приписываю его необычайной твердости ее духа.

Однако, вместо того чтобы прийти к нам наверх, доктор прислал за мной слугу с просьбой спуститься к нему вниз. Это обстоятельство показалось мне несколько странным, но на миссис Рюбель оно не произвело совершенно никакого впечатления. Когда я уходила, она продолжала спокойно смотреть в окно и молча наслаждаться свежим сельским воздухом.