Уилки Коллинз – Женщина в белом (страница 78)
Я позвонил Луи и поспешил в ванную комнату. Не слишком горячая вода с добавлением ароматического уксуса – для меня, тщательное окуривание – для моего кабинета – эти необходимые предосторожности были предприняты мной тут же. Рад, что они оказались вполне успешными. Днем я насладился моей ежедневной сиестой. Проснулся я освеженным и успокоенным.
Первым долгом я осведомился о графе. Действительно ли мы отделались от него? Да, он уехал с дневным поездом. Позавтракал ли он, и если так, то чем? Фруктовым тортом со сливками. Что за человек! Что за пищеварение!
Ждут ли от меня, что я скажу что-нибудь еще? Думаю, нет. Полагаю, я уже достиг границ, предназначенных мне. Последующие прискорбные события произошли, благодарение небесам, не в моем присутствии. Молюсь, чтобы не нашлось столь бесчувственных людей, которые решили бы возложить хоть часть вины за случившееся на меня! Я старался все уладить наилучшим образом и не могу нести ответственности за прискорбное событие, которое нельзя было предвидеть. Оно потрясло меня – я пострадал от него сильнее, чем кто-либо другой. Мой камердинер Луи (который искренне, хотя и не вполне разумно привязан ко мне) считает, что я уже никогда не смогу оправиться от этих огорчений. Он видит, что и сейчас, когда я диктую ему, я держу платок у глаз. Из справедливости к самому себе я считаю своим долгом упомянуть, что в случившемся нет моей вины, что я совершенно измучен и убит горем. Что я могу сказать еще?
Рассказ продолжает Элиза Майклсон
(домоправительница Блэкуотер-Парка)
Меня попросили поведать обо всех известных мне подробностях относительно течения болезни мисс Холкомб и обстоятельств, при которых леди Глайд покинула Блэкуотер-Парк и уехала в Лондон.
Как мне объяснили, мои показания необходимы, дабы помочь раскрыть истину. Я же, будучи вдовой священника англиканской церкви (доведенная несчастьями до необходимости пойти в услужение), была приучена ставить интересы истины превыше всего. Только поэтому я и решилась исполнить данную просьбу, чего в противном случае, не желая компрометировать себя в связи с этой печальной семейной историей, не сделала бы ни за что на свете.
В то время я не вела записей, а посему не могу с точностью назвать даты, но, думаю, я не сильно ошибусь, если скажу, что опасная болезнь мисс Холкомб началась во второй половине или даже в последние десять дней июня. Час утреннего завтрака в Блэкуотер-Парке был поздним – иногда завтрак подавали даже в десять часов и никак не раньше половины десятого. В то утро, о котором я сейчас пишу, мисс Холкомб, а она обычно первая спускалась в столовую, не сошла вниз. После четверти часа ожидания за ней послали старшую горничную – та выбежала из комнаты мисс Холкомб страшно перепуганная. Я встретилась с ней на лестнице и тотчас же вошла в спальню мисс Холкомб, чтобы посмотреть, в чем дело. Бедная леди была не в состоянии говорить со мной. В горячечном состоянии, словно помешанная, она ходила по комнате с пером в руке. Леди Глайд (так как я больше не служу у сэра Персиваля, будет вполне прилично, если я стану называть мою бывшую госпожу по имени, а не «миледи») первая прибежала к ней из своей спальни. Она была так взволнована и огорчена, что едва ли могла чем-либо помочь. Почти сразу же наверх поднялись граф Фоско и его супруга, оба они очень старались оказаться полезными и были чрезвычайно добры. Ее сиятельство графиня помогла мне уложить мисс Холкомб в постель. Его сиятельство граф остался в будуаре, меня же он послал за домашней аптечкой, чтобы приготовить мисс Холкомб лекарство и примочки для головы, дабы, не теряя времени до приезда доктора, начать сбивать у больной жар. Примочки мы приложили, но так и не смогли уговорить мисс Холкомб принять лекарство. Сэр Персиваль взял на себя обязанность послать за доктором. Он отправил грума верхом за ближайшим врачом – мистером Доусоном из Оук-Лоджа.
Не прошло и часа, как приехал мистер Доусон. Это был весьма почтенного вида пожилой человек, хорошо известный в округе, и мы крайне взволновались, узнав, что он считает болезнь мисс Холкомб очень опасной.
Его сиятельство граф любезно вступил в разговор с мистером Доусоном и с полной откровенностью высказал последнему свое суждение относительно болезни мисс Холкомб. На что мистер Доусон не слишком-то вежливо осведомился, является ли совет его сиятельства советом доктора, и, узнав, что это совет человека, изучавшего медицину непрофессионально, возразил, что не привык советоваться с врачами-любителями. Граф с поистине христианской кротостью улыбнулся и вышел из комнаты. Перед самым своим уходом он предупредил меня, что в случае надобности его можно будет найти в лодочном сарае на берегу озера. Зачем он туда отправился, не могу сказать. Однако же он ушел и не возвращался домой в течение всего дня, вплоть до семи часов вечера, времени обеда. Возможно, тем самым он хотел показать пример, что в доме следует соблюдать полнейшую тишину. Такой поступок совершенно в его характере! На всем белом свете вряд ли сыщется более внимательный синьор!
Мисс Холкомб провела очень тяжелую ночь: лихорадка то возвращалась, то снова отступала, и под утро вместо улучшения наступило ухудшение состояния больной. Так как под рукой в окрестностях не оказалось ни одной подходящей сиделки, ее сиятельство графиня и я взяли на себя обязанность поочередно дежурить у постели мисс Холкомб. Леди Глайд весьма неблагоразумно, впрочем, настаивала, что будет помогать нам. Ее нервы были так напряжены, а здоровье было так хрупко, что она не могла спокойно переносить треволнений из-за болезни мисс Холкомб. Она лишь причиняла себе вред, не будучи на самом деле полезной нам ни в малейшей степени. Мир не знал прежде более кроткой и нежной леди, но она непрестанно плакала и пугалась, и эти две слабости – слезы и страх – делали ее совершенно непригодной к уходу за мисс Холкомб.
Наутро о состоянии больной приходили осведомиться сэр Персиваль и граф Фоско.
Сэр Персиваль (расстроенный, осмелюсь предположить, огорчением своей жены и болезнью мисс Холкомб) выглядел крайне смущенным и обеспокоенным. Его сиятельство граф, напротив, всем своим видом выражал полнейшее самообладание и участие. В одной руке он держал соломенную шляпу, а в другой – книгу; я услышала, как он сказал сэру Персивалю, что снова пойдет на озеро заниматься. «В доме должна быть тишина, – заметил он. – И нам не следует курить здесь, пока мисс Холкомб больна. Ступайте по своим делам, а я пойду по своим. Когда я занимаюсь, я люблю быть один. Доброго дня, миссис Майклсон».
Сэр Персиваль не был столь же вежлив, – пожалуй, справедливее было бы сказать, что он не был столько же спокоен, чтобы попрощаться со мной с той же любезностью. Единственным человеком в доме, который, какими бы печальными ни казались обстоятельства, всегда обращался со мной как с дамой, был граф. Он вел себя как настоящий аристократ и был внимателен ко всем. Он проявил заботу даже по отношению к молодой горничной, которую звали Фанни, прежде бывшую у леди Глайд в услужении. Когда сэр Персиваль отказал ей от места, его сиятельство граф (который в тот момент показывал мне своих миленьких птичек) был так добр, что пожелал узнать, что с ней станется дальше, где она проведет остаток дня после ухода из Блэкуотер-Парка и так далее. Вот в таких-то маленьких, деликатных проявлениях человеческого внимания и становится очевидным превосходство аристократического происхождения. Я нимало не извиняюсь за то, что пускаюсь в эти подробности, которые могут хотя бы отчасти восстановить справедливость в отношении его сиятельства, чей характер, как мне известно, оценивается некоторыми излишне строго. Аристократ, способный относиться с почтением к даме, оказавшейся в моих несчастных обстоятельствах, и принимать отеческое участие в судьбе простой девушки-служанки, проявляет чувства и принципы слишком высокие, чтобы в них можно было сомневаться. Я не высказываю своего мнения – я лишь указываю на факты. Всю свою жизнь я стараюсь не осуждать никого, дабы и меня никто не осуждал. Одна из прекраснейших проповедей моего возлюбленного мужа написана именно на эту тему. Я постоянно перечитываю ее – проповедь эта была отпечатана по подписке прихожан, еще в первые дни моего вдовства, – и при каждом новом обращении к ней я извлекаю из нее все бо́льшую духовную пользу и назидание.
Мисс Холкомб все не становилось лучше, и вторая ночь прошла даже тяжелее, чем первая. Мистер Доусон постоянно находился при ней. Практические обязанности по уходу за больной были разделены между ее сиятельством графиней и мной. Леди Глайд тоже непременно хотела ухаживать за мисс Холкомб вместе с нами, хотя мы обе умоляли ее отдохнуть. «Мое место у постели Мэриан, – отвечала она на все наши увещевания. – Больна ли я, здорова ли, ничто и никто не заставит меня отойти от нее».
К полудню я сошла вниз, чтобы заняться моими ежедневными обязанностями по дому. Часом позже, возвращаясь в комнату мисс Холкомб, я увидела графа, который и в этот день снова уходил куда-то с самого раннего утра. Он вошел в холл в прекрасном расположении духа. В ту же минуту сэр Персиваль выглянул из библиотеки и нетерпеливым голосом обратился к своему благородному другу с таким вопросом: