Уилки Коллинз – Женщина в белом (страница 76)

– Позвольте мне представиться, мистер Фэрли, – сказал он. – Я приехал из Блэкуотер-Парка и имею счастье и честь быть мужем вашей сестры, мадам Фоско. Разрешите мне воспользоваться этим обстоятельством и умолять вас не относиться ко мне как к постороннему человеку. Ни о чем не беспокойтесь – прошу вас! И ради бога, не двигайтесь!

– Вы очень любезны, – отвечал я. – Хотел бы я иметь достаточно сил, чтобы приподняться. Так приятно видеть вас в Лиммеридже. Прошу вас, садитесь.

– Боюсь, что вам очень нездоровится сегодня, – сказал граф.

– Как обычно, – сказал я. – Сплошной клубок нервов, лишь для виду одетый в человеческие одежды, – вот что я такое.

– В свое время я изучил много наук, – заметил этот симпатичный человек. – Среди них – и сложнейший вопрос о нервах. Могу ли я внести некоторые предложения – наипростейшие и в то же время наиглубочайшие? Разрешите исправить освещение вашей комнаты?

– Конечно, особенно если вы окажете мне любезность и проследите, чтобы свет не падал на меня.

Он подошел к окну. Какой контраст по сравнению с дорогой Мэриан! Какая необыкновенная внимательность читалась во всех его движениях!

– Свет, – сказал он мне тем восхитительно доверительным тоном, который так успокоительно действует на больного, – имеет первостепенное значение. Свет возбуждает, питает, сохраняет. Вы не более можете обойтись без него, мистер Фэрли, чем если бы вы были цветком. Обратите внимание. Здесь, где сидите вы, я закрою ставни, чтобы свет не беспокоил вас. Там, где вы не сидите, я распахну ставни навстречу целительному солнцу. Впускайте свет в вашу комнату, даже если не переносите его на себе. Свет, сэр, – великий дар Провидения. Вы исполняете заповеди Провидения со своими поправками. Впускайте свет на таких же условиях.

Я счел все это весьма убедительным и заботливым. Однако он, кажется, обманул меня своими рассуждениями о свете. Да, наверняка обманул.

– Я в совершеннейшем смущении, мистер Фэрли, – сказал он, возвращаясь на место, – честное слово, мистер Фэрли, в вашем присутствии я чувствую себя смущенным.

– Я чрезвычайно удивлен этим фактом, уверяю вас. Но позвольте спросить: почему?

– Сэр, мог ли я войти в эту комнату (где расположились вы, страдалец), увидеть вас окруженным великолепными произведениями искусства и не понять, что вы человек необычайно восприимчивый, человек обостренной чувствительности? Скажите, мог ли я?

Если бы у меня хватило сил приподняться в кресле, я, разумеется, поклонился бы моему гостю. Но сил мне недостало, и я смог лишь слабо улыбнуться ему в ответ. Впрочем, это было почти то же самое. Мы оба поняли друг друга.

– Прошу вас, следуйте за ходом моей мысли, – продолжал граф. – Будучи человеком утонченной чувствительности, я сижу здесь в присутствии другого человека утонченной чувствительности и вполне сознаю ужасную необходимость ранить эту чувствительность упоминанием о семейных происшествиях крайне меланхолического толка. К чему же все это неизбежно должно было привести? К тому, что, как я уже имел честь сообщить вам, я чувствую себя смущенным в вашем присутствии!

Не эти ли слова графа возбудили во мне подозрение, что он будет надоедать мне? Полагаю, что именно они.

– Разве так уж необходимо говорить на столь неприятные темы? – осведомился я. – Выражаясь нашим несколько грубоватым английским языком, граф Фоско, не можете ли вы оставить их при себе?

Граф с ужасающей торжественностью вздохнул и покачал головой.

– Неужели мне необходимо знать о них?

Он пожал плечами – это была первая иностранная привычка, которую он выказал с момента своего появления у меня в комнате, – и устремил на меня пренеприятный, пронизывающий взгляд. Мой инстинкт подсказал мне, что лучше закрыть глаза. Я подчинился своему инстинкту.

– Только, пожалуйста, осторожнее! – взмолился я. – Кто-нибудь умер?

– Умер! – вскричал граф с излишней иностранной горячностью. – Мистер Фэрли, ваше национальное самообладание пугает меня. Ради всего святого, разве я сказал или сделал что-нибудь такое, что заставило вас принять меня за вестника смерти?

– Прошу прощения, – отвечал я. – Вы ничего не сказали и не сделали. Но в таких неприятных случаях я взял себе за правило готовиться к самому худшему. Если встречаешь удар на полпути, это несколько смягчает его силу, и так далее. Я несказанно рад, уверяю вас, услышать, что никто не умер. Кто-нибудь болен?

Я открыл глаза и взглянул на графа. Был ли он таким желтым уже, когда вошел, или пожелтел так сильно за последние две-три минуты? Право, не знаю и не могу спросить об этом Луи, потому то его тогда не было в комнате.

– Кто-нибудь болен? – повторил я, видя, что мое национальное самообладание все еще продолжает пугать его.

– Это-то и составляет часть моих дурных новостей, мистер Фэрли. Да, кто-то болен.

– Очень сожалею, поверьте. Кто же?

– К моему глубокому прискорбию, это мисс Холкомб. Вероятно, вы до некоторой степени были готовы услышать эту весть? Вероятно, когда вы увидели, что мисс Холкомб не приехала, как вы ей предлагали, и не написала вам ответного письма, вы, как любящий дядюшка, начали тревожиться, не заболела ли она?

Несомненно, как любящий дядюшка, в какой-то из этих дней я должен был испытывать подобное грустное предчувствие, но в ту минуту я совершенно не мог припомнить, когда именно это было. Однако я отвечал утвердительно из справедливости к самому себе. Я был очень удивлен. Такой здоровой женщине, как моя дорогая Мэриан, совсем не пристало болеть, и потому я мог предположить только то, что с ней произошел какой-нибудь несчастный случай. Она упала с лошади, или оступилась на лестнице, или еще что-то в этом роде.

– Это серьезно? – спросил я.

– Серьезно? Без сомнения, – отвечал он. – Опасно? Надеюсь и верю, что нет. Мисс Холкомб имела несчастье промокнуть под проливным дождем. Воспоследовавшая за сим простуда носила очень тяжелый характер, а теперь состояние мисс Холкомб еще осложнилось сильнейшей лихорадкой.

При слове «лихорадка» я вспомнил, что бессовестный человек, стоявший сейчас передо мной, только что приехал из Блэкуотер-Парка! Я почувствовал, что со мной вот-вот случится обморок.

– Боже милосердный! – сказал я. – Это заразно?

– В настоящий момент нет, – отвечал он с отвратительным хладнокровием. – Болезнь может стать заразной, но, когда я покидал Блэкуотер-Парк, подобных удручающих осложнений еще не было. Я питаю глубочайший интерес к этому случаю, мистер Фэрли, и пытался помочь врачу, лечащему мисс Холкомб. Примите мои личные уверения: когда я наблюдал больную в последний раз, лихорадка была еще незаразной.

Принять его уверения! Никогда еще я не был столь далек от того, чтобы принять чьи-либо слова на веру! Я не поверил бы даже самой нерушимой из его клятв! Он был слишком желт, чтобы ему можно было поверить! Он выглядел как ходячая вест-индская зараза. Он был так огромен, что мог быть носителем целой тонны тифозных бацилл или заразить скарлатиной ковер, по которому разгуливал! В моменты крайней опасности я удивительно быстро принимаю решения. Я тут же решил избавиться от него.

– Будьте так добры, простите инвалида, – сказал я, – но слишком продолжительные разговоры любого рода чрезвычайно утомляют меня. Разрешите узнать причину, по которой вы оказали мне честь вашим посещением?

Я горячо надеялся, что этот смелый намек сконфузит графа, принудит его к вежливым извинениям – словом, заставит его выйти вон из комнаты. Напротив, мои последние слова только усадили его на стул. Он принял еще более торжественный, напыщенный и доверительный вид. Он выставил вперед два страшных пальца и удостоил меня очередным своим неприятным проницательным взглядом. Что мне оставалось делать? У меня не было сил ссориться с ним! Вообразите себе мое положение сами, прошу вас. Разве можно его описать средствами языка? По-моему, нет!

– Причины моего приезда в Лиммеридж, – никак не унимался он, – перечислены на моих пальцах. Их две. Во-первых, я приехал сообщить вам, с моим глубочайшим прискорбием, о печальном разногласии между сэром Персивалем и леди Глайд. Я старинный друг сэра Персиваля. С леди Глайд меня связывают родственные узы, поскольку я женат на ее родной тетке. Я являюсь очевидцем того, что произошло в Блэкуотер-Парке. Все это дает мне возможность говорить с полным правом, с уверенностью, с почтительным сожалением. Сэр, ставлю вас в известность, как главу семьи леди Глайд, что в своем письме вам мисс Холкомб ничего не преувеличила. Я подтверждаю, что средство, которое предложила эта достойная самого искреннего восхищения леди, только и может избавить вас от ужасов публичного скандала. Временная разлука мужа и жены станет залогом мирного разрешения этого непростого вопроса. Разлучите их сейчас, и, когда все поводы, подогревающие негодование с обеих сторон, будут устранены, я, имеющий честь обращаться к вам, предприму все возможные шаги для того, чтобы образумить сэра Персиваля. Леди Глайд ни в чем не повинна, леди Глайд оскорблена, но (следите внимательно за ходом моей мысли!) именно поэтому – я говорю об этом, сгорая от стыда! – она является источником раздражения для своего мужа до тех пор, пока остается под одной крышей с ним. Никакой другой дом, кроме вашего, не сможет принять ее с полным правом и приличием. Так распахните же для нее двери вашего дома, прошу вас!