Уилки Коллинз – Женщина в белом (страница 75)

Что-то снаружи или внутри у девушки вдруг скрипнуло. Луи, в отличие от меня глазевший на нее, говорит, что она скрипнула, когда делала книксен. Любопытно. Были это ее башмаки, ее корсет или ее кости? Луи думает, что это был ее корсет. Чрезвычайно странно!

Как только я остался наедине с самим собой, я немного вздремнул – мне это было просто необходимо. Когда я проснулся, я заметил на столике письмо дорогой Мэриан. Если бы я имел хоть малейшее представление о его содержании, я, совершенно определенно, даже не попытался бы распечатать его. Пребывая, однако же, к несчастью для себя, в блаженном неведении и ничего не подозревая, я прочитал это письмо. Оно немедленно вывело меня из равновесия на целый день.

По своей натуре я одно из самых кротких существ на свете – я снисходителен ко всем и ни на что не сержусь. Но, как я уже сказал, есть предел и моему долготерпению. Я отложил письмо Мэриан в сторону и почувствовал себя – почувствовал с полным на то правом – глубоко оскорбленным.

Я должен сделать одно замечание! Безусловно, оно касается того серьезнейшего вопроса, который мы обсуждаем на этих страницах, иначе я не позволил бы себе поместить его здесь.

По моему мнению, гнусный эгоизм рода человеческого ни в чем не проявляется в столь отвратительно ярком свете, как в обращении, которое холостые люди терпят от женатых людей, вне зависимости от того, о каком классе общества идет речь. Если вы оказались слишком осмотрительны и в неменьшей степени самоотверженны, чтобы не прибавлять собственное семейство к уже и без того переуплотненному населению, вы становитесь объектом мщения для ваших женатых друзей, которым не хватило ни вашей осмотрительности, ни вашей самоотверженности и которые после собственного бракосочетания именно вас назначают поверенным их супружеских неурядиц и другом всех их детей. Мужья и жены говорят о семейных треволнениях, а холостяки и старые девы вынуждены сносить эти разговоры. Привожу в пример самого себя. Я совершенно осознанно выбрал поприще холостяка, в то время как мой бедный дорогой брат Филипп безрассудно женился. Что же он делает после своей смерти? Оставляет свою дочь мне. Она прелестная девушка, но с нею сопряжена ужасная для меня ответственность. За что взваливать ее на мои плечи? А за то, видите ли, что в качестве безобидного холостяка я обязан избавлять моих женатых родственников от всех их собственных супружеских забот и обязанностей. Я делаю все от себя зависящее, чтобы наилучшим образом выполнить за моего брата его собственную обязанность: с бесконечными проволочками и затруднениями я наконец выдаю замуж мою племянницу за человека, которого сам отец выбрал ей в мужья. Между супругами возникают раздоры со всеми вытекающими отсюда неприятными последствиями. Что она делает с этими неприятными последствиями? Взваливает их на мои плечи. За что? За то, что я в качестве безобидного холостяка обязан избавлять моих женатых родственников от всех их супружеских треволнений. Несчастные холостяки! Жалкое человечество!

Стоит ли говорить, что Мэриан угрожала мне в письме? Все угрожают мне. В случае, если бы я не решился сделать из Лиммериджа прибежище для моей племянницы с ее несчастьями, на мою самоотверженную голову должны были обрушиться всевозможные ужасы. И все-таки я колебался.

Я уже упоминал, что до сих пор обычно я покорялся дорогой Мэриан во избежание шумихи. Но в данном случае последствия, которых было бы не избежать, прими я ее крайне бестактное предложение, заставили меня призадуматься. Если бы я сделал из Лиммериджа прибежище для моей племянницы, кто мог поручиться, что сэр Персиваль в страшном негодовании не нагрянет сюда и не обрушится на меня за укрывательство его жены? В результате моего опрометчивого согласия я предвидел такой лабиринт треволнений, что твердо решил предварительно нащупать почву, а пока что не сдаваться. Поэтому я написал дорогой Мэриан (поскольку у нее не было мужа, который мог бы предъявить на нее свои притязания), чтобы сначала она сама приехала в Лиммеридж и обговорила со мной все детали этого дела. И если она, к моему вящему удовольствию, сможет развеять все мои страхи и сомнения на сей счет, то тогда, даю клятвенное обещание, я с превеликой радостью распахну двери Лиммериджа для нашей прелестной Лоры, но только в этом случае, и никак не иначе.

Я, разумеется, предчувствовал, что это промедление с моей стороны, вероятнее всего, кончится тем, что сюда в состоянии добродетельного негодования примчится дорогая Мэриан и начнет хлопать дверьми. Однако, прими я иное решение, сюда в состоянии добродетельного негодования мог бы примчаться сэр Персиваль и тоже начать хлопать дверьми. Из этих двух негодований и грохотов я предпочел негодование Мэриан, поскольку к нему уже привык! Соответственно, я отослал ей письмо с обратной почтой. Во всяком случае, тем самым я выиграл немного времени, и – о боже! – для начала это было не худо!

Когда я нахожусь в состоянии полной прострации (упомянул ли я, что письмо Мэриан повергло меня в полную прострацию?), обычно я прихожу в себя только через три дня. Я был весьма опрометчив – я надеялся на три дня покоя. Разумеется, я их не получил!

На третий день с почтой пришло крайне дерзкое письмо от совершенно мне незнакомого человека. Он отрекомендовался компаньоном нашего поверенного в делах – нашего доброго, тупоголового старика Гилмора – и уведомлял меня, что недавно получил письмо, адрес на конверте которого был написан рукой мисс Холкомб. Распечатав конверт, он, к своему изумлению, не обнаружил в нем ничего, кроме чистого листа бумаги. Это обстоятельство показалось ему столь подозрительным (его неугомонный юридический ум тотчас предположил, что письмо было кем-то похищено), так что он немедленно написал мисс Холкомб, однако так и не получил ответа на свое письмо. Столкнувшись с этим затруднением, он, вместо того чтобы действовать согласно здравому смыслу, то есть предоставить все своему течению, самым нелепым образом вздумал обеспокоить меня, обратившись ко мне с письмом, в котором интересовался, не знаю ли я чего-нибудь обо всем этом. Какого черта должен был я знать обо всем этом? Зачем будоражить и себя и меня? Об этом я и написал ему. Это было одно из моих самых язвительных писем. Ничего более острого в эпистолярном стиле я не производил с тех самых пор, как в письменной форме отказал от места этому крайне надоедливому человеку – мистеру Уолтеру Хартрайту.

Письмо мое возымело должный эффект. Более я ничего не получал от этого юриста.

Это было неудивительно. Удивительным было то обстоятельство, что от Мэриан не только не было никакого ответа, но не было и никаких угрожающих признаков ее появления. Неожиданное отсутствие дорогой Мэриан просто окрылило меня. Было так приятно и успокоительно думать, что между моими женатыми родственниками снова восстановился мир. Пять дней никем не нарушаемого покоя, восхитительного блаженного одиночества почти привели меня в равновесие. На шестой день я почувствовал себя настолько окрепшим, что послал за моим фотографом, дабы он продолжил свою работу по изготовлению дагеротипов моих сокровищ, имея в виду, как я уже упоминал выше, усовершенствование вкусов моих соседей-варваров. Но едва я успел отослать его в мастерскую, едва начал любоваться моими монетами, как внезапно появился Луи с карточкой в руках.

– Еще одна молодая особа? – спросил я. – Я не желаю ее видеть. При моем состоянии здоровья молодые особы мне прямо-таки противопоказаны. Меня нет дома.

– На этот раз джентльмен, сэр.

Разумеется, джентльмен – дело другое. Я взглянул на визитную карточку.

Святые небеса! Иностранный муж моей скучнейшей сестры – граф Фоско!

Нужно ли говорить, какая первая мысль посетила меня, когда я взглянул на карточку моего гостя? Думаю, нет. Сестра моя была замужем за иностранцем, а стало быть, любому здравомыслящему человеку могло прийти в голову только одно: граф явился, чтобы занять у меня денег.

– Луи, – сказал я, – как вы думаете, он уйдет, если дать ему пять шиллингов?

Луи был явно шокирован. Он невыразимо изумил меня, провозгласив, что иностранный муж моей сестры роскошно одет и являет собой образ настоящего богача. После услышанного моя первая мысль претерпела некоторое изменение. Теперь я был убежден, что у графа имеются собственные супружеские треволнения и он приехал, как это было заведено у других членов моей семьи, взвалить их на мои плечи.

– Сказал он, что ему нужно?

– Граф Фоско сказал, что приехал сюда, сэр, вместо мисс Холкомб, которая не в состоянии сама уехать из Блэкуотер-Парка.

Новые треволнения! Не его собственные, как я предположил раньше, но моей дорогой Мэриан. Как бы то ни было, все равно треволнения. О боже!

– Проси его, – сказал я с покорностью.

Появление графа буквально ошеломило меня. Он был так устрашающе огромен, что, признаюсь, я вздрогнул, увидев его. Я был совершенно уверен, что под его тяжестью начнет сотрясаться пол и все мои сокровища попадают со своих мест. Не случилось ни того ни другого. Граф был в премилом светлом летнем костюме, держался с очаровательным спокойствием и самообладанием и любезно улыбался. Мое первое впечатление было чрезвычайно благоприятно для него. Это признание не делает чести моей проницательности, как покажет дальнейшее, однако я человек искренний и потому, несмотря ни на что, упоминаю об этом.