Уилки Коллинз – Женщина в белом (страница 65)

– Но что мы можем сделать, Мэриан? О, если бы мы могли навсегда покинуть этот дом и никогда больше сюда не возвращаться!

– Выслушай меня, душа моя, и постарайся помнить, что ты не вовсе беззащитна, пока я с тобой.

– Я постараюсь – я всегда помню об этом. Но в мыслях обо мне не забудь про бедную Фанни. Она тоже нуждается в помощи и утешении.

– Я не забуду о ней. Я виделась с ней перед тем, как поднялась к тебе, и уговорилась повидать ее еще раз вечером. В Блэкуотер-Парке опасно оставлять письма в почтовой сумке, а мне сегодня нужно написать два письма относительно тебя, и они не должны попасть ни в чьи другие руки, кроме одной Фанни.

– Какие письма?

– Во-первых, я намерена написать компаньону мистера Гилмора, который предложил нам свою помощь в случае необходимости. Как бы мало я ни знала законы, я совершенно уверена, что они могут защитить женщину от подобного обращения, которое позволил себе сегодня этот негодяй. Я не буду вдаваться в подробности относительно Анны Кэтерик, поскольку никаких точных сведений о ней я сообщить не могу. Но поверенному станет известно об этих синяках и о том, как тебя заперли в твоей комнате. Я сообщу ему об этом в письме уже сегодня.

– Но подумай об огласке, Мэриан!

– Я рассчитываю именно на огласку. Опасаться огласки должен сэр Персиваль, а не ты. Только перспектива сделать его поведение известным всему свету может заставить его образумиться, раз не может заставить ничто иное.

Сказав это, я поднялась было, чтобы уйти, но Лора умоляла меня не оставлять ее одну.

– Ты доведешь его до бешенства, – сказала она, – и наше положение станет во много раз опаснее.

Я почувствовала правду, ужасающую правду ее слов, но не смогла убедить себя признаться ей в этом. В нашем отчаянном положении нам неоткуда было ждать помощи, не на что было надеяться, оставалось только идти на риск. Я постаралась сказать ей об этом как можно деликатнее. Она горько вздохнула, но не стала спорить. Она только спросила, кому будет адресовано второе письмо, которое я намеревалась написать.

– Мистеру Фэрли, – ответила я. – Дядя – твой ближайший родственник и глава семьи. Он обязан вмешаться – и сделает это.

Лора печально покачала головой.

– Да, да, – продолжала я, – твой дядя слаб, эгоистичен, слишком поглощен жизненными благами, это так, я знаю, но все же он не сэр Персиваль Глайд, и в его окружении нет таких друзей, как граф Фоско. Я не жду от него проявлений доброты или родственной нежности по отношению к тебе или ко мне, но он сделает все, чтобы оградить от посягательств собственную праздность и обеспечить себе спокойное существование. Если только мне удастся убедить его, что немедленное вмешательство в ситуацию избавит его в дальнейшем от неприятностей и треволнений, а также от ответственности за неизбежно нагрянувшие последствия, ему придется энергично приняться за дело ради самого себя. Я знаю, как вести себя с ним, Лора, – в этом я довольно опытна.

– О, если бы тебе удалось уговорить его разрешить мне приехать на время в Лиммеридж и спокойно пожить там с тобой, Мэриан, я снова стала бы почти такой же счастливой, какой была до замужества!

Эти слова направили мои мысли по новому пути. Нельзя ли каким-то способом предоставить сэру Персивалю выбрать одну из двух возможностей: подвергнуться публичному разоблачению посредством судебного вмешательства в связи с его жестоким обращением с супругой или спокойно позволить Лоре уехать на время из Блэкуотер-Парка под предлогом ее визита к своему дядюшке? А если бы и удалось это сделать, можно ли надеяться, что он согласится на последнее предложение? Сомнительно, более чем сомнительно. И все же, какой бы безнадежной мне ни казалось эта идея, безусловно, попробовать стоило. Я решилась на этот шаг от отчаяния, за неимением лучшего.

– Я напишу дяде о твоем желании, – сказала я, – и посоветуюсь с поверенным. Быть может, из этого и выйдет что-нибудь – нам остается только надеяться.

С этими словами я снова поднялась, чтобы уйти, и снова Лора удержала меня.

– Не оставляй меня! – сказала она взволнованно. – Мои письменные принадлежности на столе, ты можешь писать письма здесь.

Мне было очень тяжело отказывать ей в этой просьбе, хотя я и действовала так, соблюдая ее интересы. Но мы и так уже слишком много времени провели здесь, в ее комнате, запершись наедине. Если бы мы возбудили новые подозрения, то, может быть, не смогли бы больше видеться друг с другом. Пора мне было уже появиться внизу, спокойно и без смущения, в обществе этих негодяев, которые в эту самую минуту, по всей вероятности, думали и говорили о нас. Я объяснила Лоре эту печальную необходимость и убедила ее, что должна идти.

– Я вернусь через час или даже раньше, душа моя, – сказала я. – На сегодня самое худшее уже позади. Оставайся здесь спокойно и не бойся ничего.

– Ключ в двери, Мэриан? Можно мне запереться изнутри?

– Да, конечно, вот ключ. Запрись и никому не отпирай, пока я не вернусь.

Я поцеловала ее и оставила одну. Уходя, я услышала, как за мной защелкнулся замок, это было настоящим облегчением для меня – теперь я знала, что Лора находится в целости и сохранности за запертой дверью.

19 июня

Звук щелкнувшего в двери Лоры замка натолкнул меня на мысль, что из простой предосторожности и мою дверь следовало бы запирать, а ключ для верности всегда носить с собой, когда я ухожу из комнаты. Мой дневник вместе с другими бумагами хранился в ящике письменного стола, но письменные принадлежности лежали сверху. В их числе была моя печать (с весьма обычным вензелем – два голубя пьют из одной чаши) и несколько листков промокательной бумаги, на которых оставались отпечатки моих записей, сделанных накануне ночью. Подозрения, ставшие частью меня самой, настолько завладели мной, что теперь мне казалось опасным оставлять незапертыми даже эти пустяки, и даже замок ящика казался мне ненадежной защитой во время моего отсутствия, во всяком случае, пока я не предприму дополнительных мер, чтобы преградить доступ к этому ящику.

Войдя в комнату, я, однако же, не обнаружила никаких следов чужого пребывания в моей комнате. Письменные принадлежности (я раз и навсегда приказала горничной не трогать их) лежали, как обычно, в беспорядке на столе. Единственное обстоятельство, несколько озадачившее меня, состояло в том, что моя печать была аккуратно положена на поднос вместе с карандашами и сургучом. Класть ее туда, сознаюсь в этом с прискорбием, было не в моих привычках, и я совершенно не помнила, чтобы сделала это. Но так как, с другой стороны, я не могла припомнить, куда, собственно, я ее бросила, – весьма возможно, что на этот раз я машинально положила ее на место, – то я и не стала беспокоиться о такой безделице, с меня было достаточно волнений сегодняшнего дня. Я заперла дверь, положила ключ в карман и спустилась вниз.

Мадам Фоско стояла в холле и разглядывала показания барометра.

– Давление понижается, – сказала она. – Боюсь, снова пойдет дождь. – Лицо ее уже приняло свое обычное непроницаемое выражение, но рука, указывавшая на стрелку барометра, заметно дрожала.

Успела ли она уже сообщить своему мужу, что Лора в моем присутствии назвала его шпионом? Моя уверенность в том, что именно так она и сделала, и непреодолимый ужас (ужас тем более непреодолимый, чем меньше я понимала его причины) перед последствиями, которые могли вызвать ее слова, моя твердая убежденность, основанная на разных выдающих графиню мелочах, которые женщины так хорошо умеют подмечать друг у друга, что мадам Фоско, несмотря на всю свою напускную вежливость, не простила племянницу за то, что та, сама того не подозревая, встала между нею и наследством в десять тысяч фунтов, – все эти соображения вдруг в один миг нахлынули на меня и побудили заговорить с ней в напрасной надежде употребить все мое влияние, всю силу моего красноречия, чтобы хоть отчасти искупить оскорбление, нанесенное графу Лорой.

– Могу ли я надеяться, мадам Фоско, что вы любезно простите меня, если я осмелюсь заговорить с вами об одном чрезвычайно тягостном для меня предмете?

Она скрестила руки на груди и величественно наклонила голову, не произнеся ни слова и не спуская с меня глаз.

– Когда вы были так добры принести мне мой носовой платок, – продолжала я, – я очень, очень боюсь, что вы, должно быть, случайно услышали нечто сказанное Лорой, слова, которые я не желаю повторять и не стану оправдывать. Я только позволю себе надеяться, что вы не сочли их настолько важными, чтобы передать их графу?

– Я не придала им никакого значения! – резко и быстро сказала мадам Фоско. – Однако, – прибавила она тоном, снова ставшим ледяным, – у меня нет секретов от моего мужа, даже в пустяках. И потому, когда он спросил меня, чем я расстроена, мне пришлось исполнить свой неприятный долг и объяснить ему причину моего огорчения, и признаюсь вам откровенно, мисс Холкомб, я ему все рассказала.

Я была готова услышать это, однако после ее слов по всему моему телу пробежала дрожь.

– Позвольте мне убедительно просить вас, мадам Фоско, а вместе с тем и графа, принять во внимание печальное положение, в котором сейчас находится моя сестра. Она говорила в минуту, когда в ее душе еще не улеглась боль от оскорбления и несправедливой обиды, нанесенной ей мужем; она была сама не своя, когда произнесла эти опрометчивые слова. Могу ли я надеяться, что, принимая все это во внимание, ее слова будут великодушно прощены?