Уилки Коллинз – Женщина в белом (страница 62)
Мы разошлись в этот вечер позднее, чем обычно. К полуночи летнюю тишину нарушил глухой, печальный вой ветра, качавшего деревья в саду. Все мы почувствовали резкое похолодание, но именно граф первым заметил усиливающийся ветер. Зажигая для меня при прощании свечу, он из предосторожности прикрыл ее рукой и сказал:
– Слышите? Завтра нас ожидает перемена.
Вчерашние события подготовили меня к тому, что рано или поздно случится самое худшее. Сегодняшний день еще не закончился, а худшее уже случилось.
Судя по предпринятым Лорой и мной расчетам времени, мы пришли к заключению, что вчера Анна Кэтерик появилась в лодочном сарае около половины третьего. Поэтому мы решили, что Лоре следует сегодня показаться за вторым завтраком, а затем при первой возможности выскользнуть из дому, я же ради сохранения приличий должна буду еще какое-то время оставаться в столовой, с тем чтобы последовать за ней позже, не вызвав ни у кого подозрений. В соответствии с нашим замыслом, если ничто не помешает его исполнению, Лора сможет прийти в лодочный сарай еще до половины третьего, а я, после того как, в свою очередь, выйду из-за стола, окажусь там около трех часов.
Перемена погоды, которую предвещал нам поднявшийся ночью ветер, стала очевидна уже утром. Когда я встала, шел сильный дождь, не прекращавшийся до полудня. Потом тучи рассеялись, и в прояснившемся небе снова засияло солнце, обещая прекрасное продолжение дня. Мое беспокойство относительно того, как сэр Персиваль с графом проведут первую половину дня, не было удовлетворено, по крайней мере в отношении сэра Персиваля, поскольку он ушел из дому сразу же после утреннего чаепития, несмотря на проливной дождь. Он не сообщил нам ни куда идет, ни когда следует ожидать его возвращения. Мы только видели, как он торопливо прошел в макинтоше и ботфортах мимо окна столовой, – вот и все.
Граф же спокойно провел все утро дома, сначала в библиотеке, а затем в гостиной, наигрывая на фортепиано и напевая фрагменты различных мелодий. Судя по наружности графа, сентиментальная сторона его характера все еще сохраняла главенствующую роль. Он был молчалив и чувствителен, часто вздыхал и при малейшем поводе принимал томный вид, как могут вздыхать и принимать томный вид только толстяки.
Настало время второго завтрака, но сэр Персиваль еще не возвращался. Граф занял за столом место своего друга, с унылой миной проглотил бо́льшую часть фруктового пирога, который запил целым кувшином сливок, и, как только прикончил их, объяснил нам истинный смысл своих гастрономических достижений.
– Любовь к сладкому, – сказал он самым мягким тоном, с самым нежным выражением на лице, – есть невинная страсть, присущая женщинам и детям. Мне приятно разделять ее с ними – и это делает нас с вами еще ближе, милые дамы.
Спустя десять минут Лора вышла из-за стола. С огромным трудом я сдержала себя, чтобы не уйти вместе с ней, ведь если бы мы покинули столовую одновременно, это могло вызвать ненужные подозрения, но, что еще важнее, если бы Анна Кэтерик увидела Лору в сопровождении кого-то, кого она к тому же не знает, с этого момента мы, по всей вероятности, навсегда утратили бы ее доверие.
Поэтому я терпеливо дожидалась, когда слуги придут убирать со стола. Когда же наконец я смогла покинуть столовую, то не обнаружила никаких признаков возвращения сэра Персиваля, ни в доме, ни на улице. Я вышла, когда граф зажал в зубах кусочек сахара для своего злющего какаду, карабкавшегося по его жилету, чтобы заполучить это лакомство, а мадам Фоско, сидя напротив графа, наблюдала за ним и птицей так внимательно, будто никогда в своей жизни не видела ничего подобного. Пробираясь в парк, я старательно выбирала дорогу таким образом, чтобы меня нельзя было увидеть из окон столовой. Никто и не увидел меня, и никто не следил за мной. Мои часы показывали без четверти три.
Я быстро прошла половину парка, а потом замедлила шаг и стала ступать осторожнее, но никого не видела и не слышала ничьих голосов. Мало-помалу я подошла к лодочному сараю с задней стороны, остановилась и прислушалась, подошла еще ближе – настолько, что непременно должна была бы услышать тех, кто разговаривал внутри. Однако ничто не нарушало тишины; ни в лодочном сарае, ни вблизи него не было ни одной живой души.
Обойдя лодочный сарай сначала с одной стороны, а потом с другой и не обнаружив ничьих следов присутствия, я наконец осмелилась заглянуть в него. Он был пуст.
Я позвала: «Лора!» – сначала тихо, потом все громче и громче. Но никто не откликнулся и не появился на мой зов. Судя по всему, единственным человеком по соседству с озером и парком была я сама.
Сердце в моей груди бешено забилось, но я постаралась сохранить присутствие духа и принялась осматривать сначала беседку внутри лодочного сарая, а потом и землю около него в надежде обнаружить хоть какие-нибудь признаки, которые могли бы подсказать мне, была ли здесь сегодня Лора или нет. В сарае я не заметила никаких признаков ее присутствия, зато снаружи увидела следы на песке.
Я обнаружила следы, оставленные двумя парами ног, – большие, по всей видимости мужские, и маленькие, которые я, сравнив их со своими отпечатками, со всей определенностью опознала как следы Лоры. В одном месте, неподалеку от лодочного сарая, при ближайшем рассмотрении я заметила в песке маленькую ямку, без всякого сомнения сделанную кем-то с явным умыслом. Однако я тут же продолжила изучать следы, желая узнать, куда они приведут меня.
Следы вели налево от лодочного сарая, затем ярдов двести-триста вдоль деревьев, а потом, когда вновь началась песчаная почва, они совсем исчезли. Предположив, что люди, по чьим следам я шла, вошли здесь в лес, я поступила так же. Я не сразу обнаружила тропинку, но вскоре увидела ее, едва различимую, между деревьями и пошла по ней. Она довела меня почти до самой деревни, но тут мне пришлось остановиться, поскольку эту тропинку пересекала еще одна. По обеим сторонам этой второй тропинки густо росла ежевика. Я долго стояла в нерешительности, размышляя, куда пойти теперь, когда вдруг увидела на ветви одного куста, обрамлявшего вторую тропинку, кусочек бахромы от женской шали. Рассмотрев бахрому поближе, я удостоверилась, что она оторвана от шали Лоры, и свернула в этом направлении. К моему великому облегчению, тропинка привела меня прямо к дому сэра Персиваля. Я говорю «к моему великому облегчению», потому что убедилась, что, по какой-то неведомой мне причине воспользовавшись окольным путем, Лора опередила меня и уже давно вернулась домой. Я прошла мимо служб через конюшенный двор. Первым человеком, которого я встретила, была домоправительница – миссис Майклсон.
– Не знаете ли вы, вернулась леди Глайд с прогулки или нет?
– Миледи пришла совсем недавно вместе с сэром Персивалем, – ответила домоправительница. – Боюсь, мисс Холкомб, случилось что-то очень нехорошее.
Сердце во мне оборвалось.
– Вы хотите сказать, какое-нибудь несчастье? – спросила я ослабевшим голосом.
– Нет-нет, слава богу, никакого несчастья не произошло. Но миледи вся в слезах побежала в свою комнату, а сэр Персиваль приказал мне немедленно рассчитать Фанни.
Фанни, добрая, искренне привязанная к Лоре девушка, уже много лет была ее служанкой. Единственный человек в этом доме, на чью преданность и верность мы обе только и могли положиться.
– Где сейчас Фанни? – спросила я.
– В моей комнате, мисс Холкомб. Бедная девушка чрезвычайно огорчена, и я велела ей, чтобы она посидела у меня и попыталась успокоиться.
Я пошла в комнату миссис Майклсон и обнаружила там забившуюся в угол вместе со своим чемоданом Фанни, заливавшуюся горючими слезами.
Она ничего не могла мне объяснить относительно ее столь неожиданного увольнения. Сэр Персиваль приказал выдать ей жалованье за месяц вперед, не предупредив ее об увольнении заранее, как следовало бы, и велел ей немедленно покинуть его дом. Ее ни в чем не упрекали, но и не сказали, по какой причине отказывают от места. Ей запретили обращаться к своей госпоже, запретили даже повидаться с ней, чтобы проститься. Она должна была покинуть дом, не объясняясь и не прощаясь ни с кем, и покинуть его без промедлений.
Успокоив бедную девушку дружескими словами, я спросила у нее, где она предполагает переночевать сегодня. Она ответила, что думает пойти в деревенскую гостиницу, хозяйку которой, почтенную женщину, хорошо знали многие слуги в Блэкуотер-Парке, а на следующее утро, встав пораньше, – отправиться к своим родственникам в Камберленд, не останавливаясь в Лондоне, где она никого не знает.
Мне тотчас же пришло в голову, что с отъездом Фанни нам предоставляется случай отправить письма в Лондон и Лиммеридж и что для нас было бы очень важно воспользоваться этой возможностью. Поэтому я предупредила ее, что этим вечером она непременно получит от своей хозяйки или от меня весточку и что она может рассчитывать, что мы обе сделаем все, что только будет в наших силах, дабы помочь ей в сложившемся положении. С этими словами я пожала бедняжке руку и отправилась наверх.
Дверь комнаты Лоры вела в маленькую переднюю, а затем уже в коридор. Когда я попробовала открыть дверь в переднюю, она оказалась запертой изнутри.