Уилки Коллинз – Женщина в белом (страница 61)
Длительную прогулку! Что бы это значило? Насколько мне известно, совместные прогулки не входили в их привычку. Сэр Персиваль любил только верховую езду, а граф (не считая случаев, когда он из вежливости вызывался быть моим провожатым) вовсе не любил гулять.
Когда я пришла к Лоре, оказалось, что во время моего отсутствия она вспомнила о неминуемом вопросе, касающемся ее подписи, о котором мы совсем забыли за разговорами об Анне Кэтерик. Лора встретила меня словами удивления, почему сэр Персиваль до сих пор не зовет ее в библиотеку.
– Можешь успокоиться на этот счет, – сказала я. – По крайней мере сегодня ни твоя, ни моя решимость не будут подвергнуты дальнейшим испытаниям на прочность. Сэр Персиваль переменил решение – дело с подписями отложено.
– Отложено? – удивленно повторила Лора. – Кто сообщил тебе об этом?
– Мой источник – граф Фоско. Думаю, именно его вмешательству мы обязаны внезапной переменой в намерениях твоего мужа.
– Но как это может быть, Мэриан? Если моя подпись была необходима сэру Персивалю, как мы предполагаем, для того, чтобы достать деньги, в которых он крайне нуждается, то как он согласился отложить это дело?
– Думаю, Лора, у нас в руках есть все средства, чтобы рассеять эти сомнения. Разве ты забыла разговор сэра Персиваля с его поверенным, свидетелем которого я случайно стала?
– Я не помню подробностей…
– Зато я помню. Было предложено два варианта развития событий. Первый – заполучить твою подпись под документом. Второй – выиграть время, переписав вексель еще на три месяца. Очевидно, сэр Персиваль прибегнул ко второму варианту, и мы можем надеяться, что наше участие в разрешении затруднений сэра Персиваля еще не скоро потребуется.
– О Мэриан, это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой!
– И все же это правда, моя дорогая. Не так давно ты сделала комплимент моей памяти, а теперь, кажется, засомневалась в ней. Постой, я сейчас принесу свой дневник, и ты увидишь, права я или нет.
Я тут же вышла из комнаты и в скором времени вернулась с дневником.
Просмотрев мои записи, относящиеся к визиту поверенного, мы обе убедились в том, что мои воспоминания о нем совершенно верны. И для меня, и для Лоры большим облегчением было убедиться, что и в этом случае память не подвела меня. В опасной неопределенности сложившейся вокруг нас ситуации трудно предположить, как много в будущем будет зависеть от регулярности и точности моих записей.
По лицу и поведению Лоры я поняла, что ей в голову пришла та же мысль. Как бы то ни было, все это сущие пустяки, и мне даже неловко о них писать, но как ярко они свидетельствуют о нашей полной беспомощности! Должно быть, нам и вправду не на что было надеяться, раз пустяковое открытие, что на мою память можно рассчитывать, было встречено нами с такой радостью, будто мы обрели нового друга!
Первый звонок к обеду разлучил нас. Только перестали звонить, как со своей «длительной прогулки» вернулись сэр Персиваль и граф Фоско. Мы услышали, как внизу хозяин дома ругается на своего слугу за то, что тот подал сигнал к обеду с опозданием на пять минут, и как его крики, по обыкновению, прерывает гость, призывая соблюдать в доме мир и порядок.
Вечер наступил и прошел, не принеся с собой никаких особых происшествий. Однако от меня не укрылась перемена, происшедшая в поведении сэра Персиваля и графа, из-за чего я легла спать крайне встревоженная и обеспокоенная за Анну Кэтерик и за результаты, которые должен был принести завтрашний день.
К настоящему моменту я уже на собственном опыте убедилась в том, что сэр Персиваль – человек крайне лживый и что наиболее опасен он именно тогда, когда внешне он рассыпается в любезностях. Длительная прогулка баронета с графом привела к тому, что манеры сэра Персиваля исправились, особенно по отношению к его собственной жене. К тайному удивлению Лоры и к моему тайному ужасу, весь вечер он называл ее просто по имени, поинтересовался, не получала ли она каких-либо известий от дяди, осведомился, когда она собирается пригласить миссис Вэзи в Блэкуотер-Парк, – в общем, окружил ее таким вниманием, даже в сущих мелочах, что почти напомнил нам дни своего гнусного сватовства в Лиммеридже. Уже одно это являлось плохим предзнаменованием, и я сочла его еще более зловещим, когда после обеда сэр Персиваль расположился в гостиной и притворился спящим, между тем как сам неотступно следил за нами с Лорой, когда был уверен, что ни одна из нас этого не замечает. Я нисколько не сомневалась, что его внезапная поездка была предпринята в Уэлминхем, чтобы расспросить там миссис Кэтерик, но именно сегодня вечером я стала опасаться, что она была не напрасной. Очевидно, он получил какие-то сведения, которые нам еще только предстояло обнаружить. Если бы я знала, где найти Анну Кэтерик, я встала бы завтра на рассвете, чтобы предостеречь ее.
В то время как сэр Персиваль предстал сегодня вечером в том виде, который, к несчастью, был так хорошо знаком мне по прошлому, граф, напротив, открылся мне с совершенно новой, неизвестной стороны. Этим вечером он впервые позволил мне познакомиться с собой в роли человека чувства – чувства, как я полагаю, истинного, а не притворного.
Он был сдержан и молчалив – глаза его и голос выражали сдержанность чувств. Он был (словно между его костюмом и глубочайшими чувствами существовала какая-то скрытая связь) в самом великолепном из всех своих жилетов – бледно-зеленого атласа, изящно отделанном серебряной тесьмой. В голосе его звучала нежность, а улыбка выражала задумчивое, отеческое восхищение, когда он обращался к Лоре или ко мне. Он тихонько пожимал под столом руку своей жены, когда та благодарила его за оказанные ей за обедом маленькие знаки внимания. Они пили вино, и, поднимая бокал, глядя на свою жену любящими, искрящимися глазами, он провозгласил: «За ваше здоровье и счастье, мой ангел!» Он ел мало, почти ничего, то и дело вздыхал и в ответ на насмешки своего друга лишь отвечал: «Мой добрый Персиваль!» После обеда он взял Лору за руку и попросил ее оказать ему любезность и сыграть на фортепиано. Она была так изумлена его просьбой, что исполнила ее. Граф сел у фортепиано; цепочка от часов, словно золотая змея, извивалась на складках его жилета цвета морской волны. Его огромная голова томно склонилась набок, и он тихонько постукивал пальцами по ноге в такт музыке. Он очень хвалил саму пьесу и нежно восхищался Лориной манерой игры – не так, как, бывало, восхищался ею бедный Хартрайт, который простодушно наслаждался сладостью извлекаемых звуков, а как тонкий ценитель и знаток, который в первую очередь судит о достоинствах композиции и лишь во вторую – о достоинствах ее исполнения. Когда же начало смеркаться, он умолял, чтобы какое-то время не вносили лампы и тем самым не оскверняли прелестный угасающий сумеречный свет. Своей страшной, беззвучной походкой он подошел к дальнему окну, у которого я стояла, желая быть как можно дальше от него или даже вовсе не видеть его. Он подошел ко мне с просьбой поддержать его протест против ламп. Если бы только в эту минуту они могли сжечь его, я сама пошла бы за ними на кухню и зажгла бы в гостиной.
– Уверен, вы не меньше моего любите эти скромные, трепетные английские сумерки, – проговорил он тихим голосом. – Ах, как же я люблю их! Я чувствую, как мое врожденное преклонение перед всем благородным, великим и добрым становится лишь сильнее от небесного дуновения вечеров, подобных нынешнему. Природа полна для меня такого нетленного очарования, такой бесконечной нежности! Я старый толстяк, и слова, приличествующие вашим устам, мисс Холкомб, звучат комично и достойны быть осмеянными, когда их произношу я. Тяжко оказаться предметом насмешек в минуту неподдельной чувствительности, как будто душа моя состарилась и отяжелела вместе со мной. Только посмотрите, моя дорогая мисс Холкомб, как тает свет на деревьях! Трогает ли это зрелище ваше сердце так же глубоко, как трогает мое?
Он замолчал, взглянул на меня и прочитал знаменитые строки Данте о вечерних сумерках[7] с такой мелодичностью и нежностью в голосе, которые многократно увеличили очарование несравненной красоты самих стихов.
– Ба! – воскликнул он неожиданно, едва на его губах затих последний звук знаменитой терцины. – Я лишь выставляю себя старым дураком и надоедаю вам всем! Закроем окна наших душ и вернемся к реальной действительности. Персиваль, я даю свое согласие на внесение ламп. Леди Глайд, мисс Холкомб, Элеонора, моя добрая жена, кто из вас удостоит меня партией в домино?
Он обращался ко всем нам, но смотрел главным образом на Лору.
Она уже переняла от меня страх случайно оскорбить графа и потому тотчас приняла его предложение. Составить графу компанию в эту минуту было выше моих сил. Никакие соображения не могли бы заставить меня сесть с ним за один стол. Казалось, глаза его легко проникали в самые сокровенные тайны моей души, несмотря на сгущающиеся сумерки. Голос его заставлял дрожать каждый нерв моего тела и бросал меня то в жар, то в холод. Воспоминания о моем сне, преследовавшие меня весь вечер, теперь с новой силой наполнили меня мучительным предчувствием надвигающейся беды и неописуемого ужаса. Я снова увидела белое надгробие в форме креста и женщину под вуалью, вышедшую из могилы и стоявшую рядом с Хартрайтом. Мысль о Лоре, словно ручей, устремилась в мое сердце и наполнила его горечью, которой оно никогда, никогда не знало прежде. Когда Лора проходила мимо меня к столу, я схватила ее за руку и поцеловала, как будто эта ночь должна была навеки разлучить нас. И когда все с удивлением посмотрели на меня, я выбежала из гостиной в сад, желая спрятаться от них в темноте, желая спрятаться там от самой себя.