Уилки Коллинз – Женщина в белом (страница 46)

А чародей, сотворивший столь чудесное превращение, – муж-иностранец, усмиривший эту когда-то строптивую англичанку, так что даже родные с трудом узнают ее, – не кто иной, как граф? Но каков же он, граф?

Если коротко, он похож на человека, который мог бы укротить кого угодно. Если бы он женился не на женщине, а на тигрице, он приручил бы и тигрицу. Если бы он женился на мне, я точно так же крутила бы для него сигарки, как теперь делает его жена, и точно так же держала бы язык за зубами.

Я почти боюсь признаться в этом, даже на страницах моего дневника. Этот человек заинтересовал меня, привлек, принудил меня находить его приятным. За два коротких дня он добился моего благосклонного расположения, а как он совершил это чудо, я не могу объяснить.

Меня в высшей степени удивляет, что сейчас, когда я размышляю о нем, он совершенно ясно встает у меня перед глазами, гораздо более ясно, чем сэр Персиваль, или мистер Фэрли, или Уолтер Хартрайт, или лица других отсутствующих, о ком я вспоминаю время от времени, это не относится только к Лоре! Мне слышится его голос, как будто он говорит со мной в эту самую минуту. Как мне описать его? В его внешности, его привычках и пристрастиях есть особенности, которые я осудила бы в самых резких выражениях или осмеяла бы самым безжалостным образом, если бы речь шла о любом другом человеке. Но что же удерживает меня от того, чтобы обвинять или высмеивать эти особенности в нем?

Например, он необыкновенно толст. До сих пор мне не нравились толстые люди. Я всегда настаивала на том, что верить расхожему утверждению, будто чрезвычайная толщина неразрывно связана с чрезвычайным добродушием, – это все равно что соглашаться, будто только добродушные люди толстеют или что случайная прибавка в весе напрямую оказывает благотворное влияние на характер располневшего человека. Я всегда опровергала это утверждение, приводя в пример толстых людей, которые были так же коварны, жестоки и порочны, как их самые тощие и безнравственные современники. Я спрашивала, можно ли считать Генриха VIII добродушным, а папу Александра VI хорошим человеком? Разве супруги-убийцы Мэннинги не были чрезвычайно тучными людьми? Разве английские кормилицы, о жестокости которых сложены пословицы, не являются в большинстве своем самыми полными в Англии женщинами? И так далее и тому подобное. Я приводила дюжины других примеров, древних и современных, среди чужеземцев и местных жителей, бедных и богатых. Придерживаясь этого мнения и по сей день, я должна заметить, что при всем том граф Фоско, будучи таким же толстым, как Генрих VIII, в один день завоевал мое благорасположение, несмотря на свою отвратительную полноту. Право, чудеса!

Уж не его ли лицо послужило ему рекомендацией?

Может быть, и лицо. Граф удивительно похож на знаменитого Наполеона, разве только он гораздо крупнее последнего. Черты его лица отличаются необыкновенной правильностью черт Наполеона: величественное спокойствие и непреклонная сила лица великого воина читаются и на лице графа. Это изумительное сходство определенно произвело на меня сильнейшее впечатление, однако есть в его лице что-то такое, помимо этого сходства, что поразило меня еще больше. Думаю, все дело в его глазах. Взгляд его серых глаз самый непроницаемый из всех, что доводилось мне когда-либо видеть; подчас эти глаза сверкают холодным, чистым, прекрасным и таким неотразимым блеском, заставляющим меня не отрываясь смотреть на графа, но в то же время вызывающим во мне, когда я смотрю на этого человека, ощущения, которых я предпочла бы не испытывать. Есть в его внешности несколько странных, смущающих меня особенностей. Бледно-землистый цвет его лица, например, до того не соответствует темно-каштановому цвету его волос, что я подозреваю, не носит ли граф парик, к тому же на его гладковыбритом лице гораздо меньше морщин, чем на моем, хотя, по словам сэра Персиваля, ему почти шестьдесят лет. Но не эти отличительные особенности графа, по моему мнению, делают его столь непохожим на всех других мужчин, которых я встречала в своей жизни. То, что выделяет его среди всех прочих представителей рода человеческого, всецело заключается, насколько я могу судить теперь, в чрезвычайной выразительности и необыкновенной силе его глаз.

Возможно, утвердиться в моем хорошем расположении ему отчасти помогли его прекрасные манеры и блестящее владение английским языком. Разговаривая с женщиной и слушая ее, он оказывает ей то спокойное уважение, то выражение внимательного интереса и удовольствия от беседы, ту непостижимую мягкость в голосе, против которых, что бы мы ни говорили, никто из нас не может устоять. Удивительная свобода в изъяснении на английском языке в немалой степени помогает ему преуспевать в этом. Мне часто доводилось слышать о необыкновенной способности итальянцев усваивать наш сильный, жесткий северный язык, но до знакомства с графом Фоско я даже не предполагала, что кто-либо из иностранцев способен изъясняться на английском так, как это делает он. По чистоте произношения в графе почти невозможно угадать чужеземца, что же касается беглости его речи, то очень немногие природные англичане могут похвастаться столь же редкими паузами и повторами в разговоре. Порой в том, как он строит предложения, улавливается что-то иностранное, но я еще ни разу не слышала, чтобы он употребил неверное выражение или затруднился в выборе подходящего слова.

Даже мельчайшие детали, характеризующие этого странного человека, имеют в себе нечто удивительно оригинальное и ошеломляюще противоречивое. Как бы ни был он толст и стар, движения и походка его необыкновенно легки и свободны. В комнату он входит так же бесшумно, как любая из нас, женщин. Более того, при всей видимой нравственной твердости и силе он так же нервозен и чувствителен, как самая слабонервная из нас. При случае он может вскрикнуть так же потрясенно, как и Лора. Вчера он вздрогнул, когда сэр Персиваль ударил одну из своих собак, отчего мне стало стыдно за собственное хладнокровие и бесчувственность.

Этот случай напомнил мне об одной из самых любопытных черт его характера, о которой я еще не упоминала, – о его необыкновенной любви к животным.

Кое-кого из своих питомцев он оставил на континенте, однако в Блэкуотер он все же привез с собой какаду, двух канареек и целое семейство белых мышей. Он сам заботится обо всем необходимом для своих любимцев и удивительным образом завоевал их любовь и привязанность. Какаду, чрезвычайно злой и коварный со всеми окружающими, похоже, совершенно без ума от своего хозяина. Когда тот выпускает его из клетки, попугай прыгает к нему на колени, затем карабкается по его большому телу и нежно трется клювом о двойной подбородок хозяина. Стоит только графу отворить дверцу клетки канареек и позвать их, как миленькие, смышленые, дрессированные пичужки бесстрашно садятся ему на руку и одна за другой взбираются по его толстым растопыренным пальцам, когда он приказывает им «идти наверх». Усевшись на кончиках его пальцев, они начинают петь так громко, словно готовы от восторга сорвать свои горлышки. Белые мыши живут в маленькой пагоде, которую граф сам придумал и смастерил из цветной проволоки. Мыши графа почти такие же ручные, как канарейки, и тоже постоянно бегают на свободе. Они ползают по графу, прячутся и снова высовываются из-под его жилета или усаживаются попарно, белые как снег, на его широких плечах. По-видимому, граф любит их даже больше, чем других своих питомцев; он улыбается им, целует их и называет разными нежными именами. Если бы возможно было допустить у какого-нибудь англичанина пристрастие к подобным ребяческим забавам и удовольствиям, этот англичанин, без сомнения, стыдился бы своих склонностей и пытался всячески извинить себя за них в глазах окружающих. Но граф, по-видимому, не находит ничего смешного в разительном контрасте между собственной колоссальной фигурой и миниатюрностью своих крошечных любимцев. Вероятно, он преспокойно продолжал бы нежно целовать своих мышек и чирикать с канарейками, даже окажись он в компании английских охотников на лис, да еще посетовал бы на их варварские нравы, если бы те вздумали смеяться над ним.

Кажется совершенно неправдоподобным то, что я пишу, но это истинная правда: граф, любящий своего какаду со всей нежностью старой девы и управляющийся со своими белыми мышами с проворством шарманщика, способен высказывать, когда какая-то тема его заинтересует, по-настоящему смелые, независимые суждения, демонстрируя свою начитанность и знакомство с произведениями, написанными на разных языках, а также богатый опыт общения с представителями элиты едва ли не половины европейских столиц, так что он с легкостью мог бы стать влиятельной персоной в любом уголке нашего цивилизованного мира. Этот дрессировщик канареек, этот ваятель пагод для мышей является, как сказал мне сэр Персиваль, одним из выдающихся современных химиков-экспериментаторов, изобретшим, среди прочих сделанных им замечательных открытий, способ превращать тело умершего в камень, с тем чтобы оно могло сохраняться, подобно мрамору, на веки вечные. Этот толстый, ленивый, немолодой уже человек, чьи нервы так напряжены, что он вздрагивает при малейшем шуме и трепещет при виде избиваемой собаки, на следующее утро после своего приезда пошел на конюшенный двор и начал гладить там сидевшего на цепи бладхаунда, такого свирепого, что даже грум, который его кормит, боится подходить к нему близко. Жена графа и я присутствовали при этой короткой сцене, и я не скоро позабуду это зрелище.