Уилки Коллинз – Женщина в белом (страница 47)
– Осторожнее с этим псом, сэр, – предупредил графа грум, – он на всех кидается.
– Потому и кидается, что все его боятся. Посмотрим, бросится ли он на меня. – И он положил свои пухлые, с желтовато-белым отливом кожи пальцы, на которых десять минут назад сидели канарейки, на огромную голову пса, глядя ему прямо в глаза. – Вы, большие собаки, все трусливы, – проговорил он с презрением, так близко наклонившись к животному, что между его лицом и мордой пса было не больше дюйма. – Ты готов загрызть бедную кошку, подлый трус. Ты готов наброситься на голодного нищего, подлый трус. На всех, кого можешь застать врасплох, на всех, кто боится твоего громадного роста, твоих злобных клыков и твоей брызжущей слюной кровожадной пасти, – вот на кого ты предпочитаешь нападать. Ты думаешь, что мог бы перегрызть мне глотку в один миг, жалкий забияка, а между тем не смеешь даже посмотреть мне в лицо, потому что я не боюсь тебя. Не попробовать ли тебе, в самом деле, твои зубы на моей толстой шее? А? Да куда тебе! – Граф повернулся к собаке спиной, смеясь над изумлением окружающих, а пес смиренно пополз в свою конуру. – Ах, мой чудесный жилет! – воскликнул граф жалобно. – Как досадно, что я пришел сюда! Эта тварь запачкала своими слюнями мой отменно чистый жилет!
В последних словах заключается еще одно из непостижимых чудачеств графа. Он любит наряжаться, как самый отъявленный на свете болван, и за два дня своего пребывания в Блэкуотер-Парке уже успел продемонстрировать четыре великолепных жилета – все необычайно ярких расцветок и слишком широкие даже для него.
Его такт и ум, проявляющиеся даже в мелочах, столь же примечательны, как и эти странные несообразности его характера и какая-то детская заурядность его вкусов и увлечений.
Я уже убедилась, что во время своего пребывания в этом доме граф вознамерился установить со всеми нами самые прекрасные отношения. По-видимому, он понял, что втайне Лора не любит его (она призналась мне в этом в одном из наших разговоров), но также от него не укрылась ее любовь к цветам, и теперь, стоит ей только пожелать цветов, он тут же подносит ей букетик, собранный и составленный им собственноручно, и забавляет меня тем, что всегда у него остается другой, совершенно такой же букетик, составленный из таких же цветов, дабы вручить его своей ревнивой жене, прежде чем та успеет счесть себя обиженной. Его обращение с графиней (на людях) поистине достойно внимания. Граф то и дело отвешивает своей супруге поклоны, обращаясь к ней не иначе как «мой ангел», подносит ей на пальцах своих канареек, дабы те могли навестить ее и спеть для нее свою песенку; когда же жена подает ему его сигарки, он целует ее руку и в благодарность угощает графиню конфетками, которые игриво кладет ей прямо в рот из коробочки, что постоянно носит с собой в кармане. Железный прут, с помощью которого он держит жену в подчинении, никогда не используется при свидетелях – этот прут исключительно для домашнего использования, он всегда остается в верхних комнатах, где расположились граф с графиней.
Со мной, дабы добиться моего расположения, граф ведет себя иначе. Он льстит моему тщеславию, разговаривая со мной серьезно и глубокомысленно, как если бы я была мужчиной. Да! Я вижу его насквозь, когда нахожусь вдали от него, – когда я размышляю о нем у себя в комнате, я прекрасно понимаю, что он совершенно осознанно льстит моему тщеславию, – и тем не менее стоит мне снова оказаться в его обществе, как он опять пускает мне пыль в глаза и я снова поддаюсь его лести, словно вовсе не понимаю его сути! Он умеет справляться со мной так же, как умеет справляться со своей женой и с Лорой, с бладхаундом на конюшенном дворе, как ежечасно день за днем справляется с самим сэром Персивалем. «Мой дорогой Персиваль, как мне нравится ваш грубый английский юмор!», «Мой дорогой Персиваль, как я наслаждаюсь присущим англичанам здравым смыслом!». Так граф пикирует все самые грубые замечания сэра Персиваля относительно своих изнеженных вкусов и увлечений: всегда называя баронета по имени, улыбаясь ему с невозмутимым превосходством, похлопывая его по плечу – словом, обращаясь с ним как добродушный отец со своим своенравным сыном.
Интерес, который я испытываю к этому странному и оригинальному человеку, заставил меня расспросить сэра Персиваля о прошлом графа.
Сэр Персиваль или мало знает, или не захотел рассказывать мне о нем. Много лет назад они познакомились с графом в Риме при тех опасных обстоятельствах, о которых я уже писала. С тех пор они постоянно виделись в Лондоне, Париже, Вене и никогда – в Италии; как это ни странно, граф уже много лет не пересекал границ своей родины. Может быть, он жертва какого-нибудь политического преследования? Во всяком случае, он из патриотизма старается не терять из виду своих соотечественников, поселившихся в Англии. В тот же день, как он приехал в поместье сэра Персиваля, он поинтересовался, как далеко мы находимся от ближайшего города и не знаем ли мы итальянцев, проживающих там.
По всей вероятности, он ведет переписку с разными лицами на континенте: на адресованных ему письмах – самые разнообразные марки. Сегодня утром я видела письмо с большой государственной печатью, которое ожидало графа у его прибора на столе, накрытом к завтраку. Может быть, граф состоит в переписке со своим правительством? Однако подобное предположение не согласуется с другой моей идеей о том, что он, возможно, является политическим изгнанником.
Как много я написала о графе Фоско! А каков итог? – спросил бы меня со свойственным себе невозмутимым деловым видом наш бедный, славный мистер Гилмор. Могу только повторить, что даже при столь недолгом знакомстве я чувствую какое-то странное, почти невольное расположение к графу. Он как будто приобрел надо мной влияние, подобное тому, какое, по-видимому, имеет на сэра Персиваля. Сэр Персиваль – для меня это совершенно ясно, – хоть иногда и обращается со своим толстым другом вольно, а подчас даже грубо, все-таки боится серьезно обидеть графа. Не того ли боюсь и я? Во всяком случае, за всю свою жизнь я не встречала ни одного мужчины, которого с бо́льшим огорчением увидела бы своим врагом. Оттого ли, что он мне нравится, или оттого, что я боюсь его?
Сегодня мне есть что записать в мой дневник, помимо моих собственных идей и впечатлений. Утром приехал гость, совершенно незнакомый для нас с Лорой и, по всей видимости, совершенно неожиданный для сэра Персиваля.
Мы все завтракали в комнате с новомодными французскими окнами, открывающимися, как двери, на террасу, и граф, пожиравший пирожные с аппетитом, который встретишь разве что у юных школьниц, только что рассмешил нас, попросив с самым серьезным видом передать ему четвертое пирожное, когда в столовую вошел слуга с докладом о посетителе:
– Прибыл мистер Мерример, сэр Персиваль, он желает видеть вас немедленно.
Сэр Персиваль вздрогнул и посмотрел на слугу с сердитым беспокойством.
– Мистер Мерримен! – повторил он, словно не веря собственным ушам.
– Да, сэр Персиваль. Мистер Мерримен из Лондона.
– Где он?
– В библиотеке, сэр Персиваль.
Он вышел из-за стола, едва успел прозвучать последний ответ, и поспешно покинул столовую, не сказав нам ни слова.
– Кто этот мистер Мерримен? – спросила Лора, обращаясь ко мне.
– Не имею ни малейшего представления, – вот все, что я могла сказать ей в ответ.
Граф доел очередное пирожное и отошел к небольшому столику, чтобы проведать своего злобного какаду. С птицей на плече он повернулся к нам.
– Мистер Мерримен – поверенный сэра Персиваля, – произнес он спокойно.
Поверенный сэра Персиваля. Это был совершенно прямой ответ на вопрос Лоры, и тем не менее в сложившихся обстоятельствах он не удовлетворил нас. Если бы сэр Персиваль посылал за мистером Меррименом, не было бы ничего удивительного в том, что он покинул город, дабы исполнить просьбу своего клиента. Но когда поверенный приезжает из Лондона в Хэмпшир без вызова и когда его визит серьезно озадачивает его клиента, можно ни на секунду не сомневаться в том, что этот посетитель привез какие-то крайне важные и крайне неожиданные известия, которые могут оказаться как очень хорошими, так и очень плохими, но, безусловно, будут из ряда вон выходящими.
Лора и я молча просидели за столом еще с четверть часа, беспокоясь и поджидая скорого возвращения сэра Персиваля. Он все не приходил, и мы встали, чтобы уйти.
Граф, неизменно предупредительный, направился к нам из глубины комнаты со своим какаду на плече, дабы распахнуть перед нами двери. Лора и мадам Фоско вышли первыми. В тот момент, когда я собиралась последовать за ними, граф подал мне знак и произнес с каким-то странным видом:
– Да, – он словно отвечал на незаданный вопрос, мучивший меня в эту минуту, – да, мисс Холкомб, что-то случилось.
Я было хотела сказать, что ни о чем его не спрашивала, как злобный какаду графа замахал своими подрезанными крыльями и издал такой крик, что нервы мои не выдержали, и я только обрадовалась возможности немедленно покинуть комнату.
У лестницы я догнала Лору. Ее беспокоила та же мысль, что тревожила и меня, догадавшись о которой так поразил меня граф Фоско, так что, когда Лора заговорила, ее слова прозвучали, словно эхо его слов. Она тихонько шепнула мне, что боится, что что-то случилось.